Гдебри - Идов Мартын

- Век Донцову мне читать, дружище. Взгляните внимательно. Да, вот так, под углом.

Я начал медленно вращать бутылку перед его лицом. Под косыми лучами солнца, в игре света и пыли на донышке проступили выгравированные буквы, тонкие, как паутина:

«Т. Д-ву и Т. Н-ву»

«вскр. = н.разб»

- Расшифровка прошла успешно, напарник! – вдохновение вернулось к Небигудинову яркой вспышкой. Он выхватил у меня обратно недавно отверженный трофей, наслюнявил палец и принялся тереть закопчённое стекло. – «Товарищу Добрееву и товарищу Небигудинову. Вскрыть, не разбить». Это а-ма-зинг, как говаривал знакомый, две недели проживший на страницах американских блогеров. Но с чего бы Ле Гранж?!

Второй цирюльник, не выпуская бутылки из рук (он сжимал её так, будто это горло лепрекона, укравшего его последнее золото), начал лихорадочно шарить в своих потайных карманах.

- Всё-таки вас уволят за профнепригодность, дорогой бывший цирюльник… - трагически мотая головой, похлопал я по ботинку Небигудинова. Он по-прежнему находился на борту, сидя на корточках у края. – В личном деле нашего юного коллеги Ле Гранжа чётким по бренному было указано: «Обладает экспериментальными навыками в области гиперссылок». Думаю, это оно и есть!

- Да, это действительно оно, - подтвердил Небигудинов, извлекая на свет складной штопор с рукояткой из жёлтой кости. Немедля он стал примеряться к затычке, следуя заветной инструкции «вскр. = н.разб». – Гиперссылка, значит. Рванёт? «Экспериментальный» наводит на мысли, знаете ли.

Несмотря на сомнения в голосе, он уже ввинчивал витой стержень в плоть пробки. Та с тихим скрипом сдавалась, выдавливая наружу мелкие крошки пробкового дерева.

- Бери ровнее, цирюльник, тогда не рванёт. – на всякий случай я отодвинулся от напарника - мало ли чего. – Насколько мне не изменяет память, а это бывает исключительно редко, гиперссылка – модное французское нововведение. Объясняю специально для таких неучей как вы.

- Как мы, Добреев! Лицемерие тебе не к лицу. – пробка вышла уже на две трети и вот-вот готова была выскочить обнажённой на радость узкому кругу зрителей. – Договаривай, иначе я за себя не ручаюсь. С чем едят этого зверя?

- Это аварийный коридор для экстренной коммуникации погружённых с рецептором. Прямой канал, в обход искажённой ткани повествования. Если в двух словах.

- Арифметика тебя явно выкинула из седла. Пора оседлать другого коня, штабс-цирюльник. – ухмыляясь собственной остроте, Небигудинов замер на изготовку с бутылкой в руках. – Как звонок в роуминге? Напрямую из ада.

- Я бы выразился иначе, - пропуская колкость мимо ушей, я поправил напарника, - Это должно быть похоже на… письмо в бутылке. Сообщение, мессадж, послание. Конкретного примера в отчёте я не нашёл — технология новая, сырая.

Небигудинов смерил меня оценивающим взглядом. С интригующей улыбкой он кивнул на бутылку и спросил:

- Знаешь, что самое занимательное во фразе: «без лишних слов»? – и тут же ответил: - Она состоит из них.

И одним лёгким усилием он выдернул пробку.

Раздался хлопок. Бутылка вырвалась из рук Небигудинова. С характерным звуком, словно спускающий воздушный шарик, она затравленной птичкой заметалась между обалдевшими нами. Она летала вокруг. Выделывала крутые пике да выписывала заковыристые петли.

Прикрывая лицо локтями, я упал на корточки, опасаясь прямого джеба тяжёлым стеклянным кулаком. Такой снаряд мог запросто раскроить череп.

Пытаясь одновременно следить за обезумевшей стеклотарой и не потерять защитной стойки, я пополз под спасительный борт грузовика, как учили ещё в школьные годы на учениях по гражданской обороне - в полуприседе.

Снаряд оставлял за собой мутный зелёный след, не похожий на дым или туман, но скорее на прозрачный развод акварели прямо в воздухе. С бледными подтеками. Или, на раствор зелёнки в кристальной воде реальности. Возможно, эффект можно описать иначе, но сейчас было не до метафор.

Убедившись, что бутылке не добраться до моего надёжного укрытия, я коснулся пальцами изумрудных разводов, опустившихся до уровня моих глаз.

Ощущение было… необычным. Как будто коснулся тёплой воды, сквозь которую пропускают слабый электрический ток. Или, как если бы тысячи микроскопических сколопендр засуетились на коже, цепляясь за неё острыми коготками бесчисленных ножек.

Да, описать это было так же сложно, как и зелёный след. Но, кажется, суть ясна. А ещё это было очень похоже на…

…на прикосновение к самому краю óбрива. К той невидимой границе, где живая плоть встречается с мёртвой буквой, где нервные окончания сплетаются с семантическими корнями. Ощущение инородное, но до жути знакомое — будто кожей читаешь чужой, написанный на неизвестном языке, текст.

Очень похоже на…экскурс…

…перевёрнутый на бок на полу лежал дешифратор рецептора, его лампа раскололась надвое. Из разлома истекала особенная смесь масел, чернил и реагентов, марая дорогой на вид ковер пурпурной кровью. «Я совершенно не разбираюсь в коврах» - пробежала неожиданная и неуместная мысль, которую я тут же отбросил.

Огромный глобус цвета осенней листвы был раскрыт. Верхняя полусфера откинута, обнажив внутри не карты, а целый арсенал дорогого на вид алкоголя. «В нём я тоже не знаток, но уже всяко лучше. Хотя бы пробовал несколько раз» - да откуда они лезут, эти мысли.

Мужчина в странной уродливой маске. Её фактура похожа на графический горный ландшафт серого программного цвета, а прорези глаз казались бездонными тёмными озёрами. Он, видимо, задумчиво выбирает аперитив. На нём, дорогое на вид, кожаное пальто в пол, цвета морской волны. «Ничего не понимаю в моде, хотя для моего народа это звучит как оскорбление» - придётся смириться, нервы рождают абсурд.

Мужчина налил себе в гранёный стакан янтарной жидкости — ровно до половины. Поднёс к маске, не пил, а лишь нюхал, вращая стакан и создавая в напитке медленную воронку. Потом поставил стакан на специальную подставку в глобусе. По стеклу скатилась одна янтарная капля.

Голос у мужчины властный и размеренный, приглушённый маской:

- Знаешь меня?

Мой собственный голос наравне с ним звучит безвкусной, хриплой пародией на звук:

- Нет, мсье.

Маска в пальто по-хозяйски, неспешно огибает глобус с алкоголем, обходит лужу масла на ковре, подходит к столу - очень дорогому на вид. «Древесина… Что я вообще о ней знаю? Дуб это или бук? Может быть ясень?» - нельзя отвлекаться, он может заметить.

- А чей это кабинет?

Каждый его вопрос опасен. Предательски дрожат руки. Чтобы унять их, прячу в карманы брюк. И тут же вынимаю. «Он может подумать, что я…что я полез за оружием»

- Боишься. Страх убивает, а тебя может спасти. Ответь.

Горло пересохло, в нём застрял толстый жук и копошит там своими лапками. «Я разучился говорить? Разве такое возможно?» - а вот дурацки мыслить – научился мгновенно.

Мужчина терпеливо, ритмично стучит указательным пальцем по высокой стопке бумаг в центре стола. Смотрит горными озёрами маски мне в душу.

— Это кабинет господина…

В самый важный момент экскурса — в ту самую секунду, когда Ле Гранж (а я готов поклясться карьерой, что это был он!) должен был назвать имя, — Небигудинов выдернул меня наружу, как пробку из этой проклятой бутылки.

Он стоял на одном колене рядом со мной, тряс за плечо и держал в руке листок бумаги с неровно напечатанным текстом. Увидев, что сознание вернулось ко мне, он принялся размахивать этим листком у моего лица — то ли обдувая, то ли пытаясь сунуть его прямо в глаза.

Я просто отмахнулся от него и вылез из-под грузовика, недоверчиво сканируя воздушное пространство на наличие опознанных летательных объектов.

Никаких летающих бутылок. Только люминесцентное небо.

- Расслабь буквы, писатель. Улетучилась угроза. В дребезги. Но сперва родила вот это, - он снова помахал бумагой перед моим носом. – Шоу, конечно, было - закачаешься. Перчатки белые, ручки тонюсенькие, черненькие… а печатали так, будто стенографистка на первенстве вокзала.