Гдебри - Идов Мартын

- Ближе к сути, профессор. – я почувствовал, как у меня начинает холодеть в желудке. – У нас нет времени.

- Потерпишь. – отрезал он с непривычной для него категоричностью. Такая сосредоточенная суровость заставила меня сжаться. – А теперь представь, что ты попал в прозу и перенес с собой механику мира, включая понятия времени и пространства. И в каждом конкретном случае если мы посмотрим на часы, то увидим местное время, в чем бы оно не исчислялось. И если мы пройдём сто километров, они ими и останутся, пусть их измеряют даже в ослах или удавах. Потому как мир, в котором мы живём и источником которого являемся - статичен. Да, в нём проходят миллионы процессов, но по существующим законам. Но что произойдёт, если эти фундаментальные законы вдруг перестанут работать? Если наш якорь — оторвёт?

- А можно своими словами, Прасковья Тимофеевна? Не до лекций, партнёр. – я ехидно ответил лишь потому, что начинал понимать дерьмо, в которое нас окунули. – Что будет?

- А то, - Небигудинов устало вытер пот со лба той же грязной тряпкой, которой чистил очки, - что мы с тобой, мой дражайший друг и товарищ, больше не являемся источниками материального мира. Мы больше не стабилизируем эту вселенную. Мы — её заложники. А она… она становится автономной. И живёт по своим правилам. Выводы сделаешь сам?

Мозг, споткнувшись об эту мысль, на секунду оборвал все связи, а потом заработал с лихорадочной скоростью.

- Как это «не являемся»?! - вырвалось у меня. - Мы же здесь! Наши тела, сознание… Значит, там, снаружи, нас… нет?

- Что наводит на более практичный вопрос — как отсюда выбираться? – вопрос застрял в воздухе как топор в заборе.

И пока мы допытывали до сути клоаку, в которую провалились, солнце вело себя как сумасшедшее. Оно не садилось, а дёргалось по горизонту рваными, неестественными скачками, будто его спускали на верёвке, которая то и дело заедала.

И будто нам и без того не хватало головоломок, Небигудинов обратив на это внимание с недобрыми нотами в голосе заметил:

- А это что за родео?

- Как игрушка-радуга по лесенке, помнишь? – я вместе с ним стал следить за ослепительным пятном в небе. И попытался описать, то, что увидел… но в противоположной от его взгляда стороне.

Небигудинов краем глаза увидел, что я смотрю в другую сторону. Против воли фыркнул, и в его голосе мелькнула знакомая едва уловимая ирония:

- Не туда воюешь, солдат. Фокус на запад.

- О чём ты говоришь… - я повернулся к нему.

И тут же окаменел.

Над линией горизонта, в совершенно другой точке небосвода, висело второе солнце. Такое же нестерпимо яркое, недвусмысленное и абсолютно лишнее.

- Это что такое, - прошептал я, и голос у меня сорвался. - Жить мне в казарме… Два солнца?!

Уши заложила бездонная тишина — та, что наступает, когда реальность ломается, и ты слышишь, как трескается сама ось мира. Правила кончились. Мы были не в óбриве. Мы были в аномалии. И аномалия эта только начинала показывать, на что она способна.

Уловив идею, Небигудинов отошёл на свободный участок дороги шагов на десять и начал медленно разворачиваться вокруг своей оси. Используя каблук берца как точку опоры, он подталкивал себя в движение второй ногой. Солнечные лучи били под прямым углом в его разбитые линзы, скрывая глаза за ослепительными бликами, а капли пота на его висках сверкали почти так же ярко, как те загадочные плиты в пустоши, — словно крошечные бриллианты, пойманные в плен света.

На последнем витке оборота брашер круто присвистнул, почесывая затылок, пытаясь уложить в порядок груз полученных мыслей.

- Два. Нет, три существенных наблюдения. - Он вытянул руку и указал пальцем за мою спину. Я повернулся, повинуясь его жесту. - Во-первых, солнца тут не два. Оно — одно. Но оно везде. И, кстати, скоро нас окунет в местную ночь, как котят в ведро для швабры.

Он стоял с вытянутой рукой, слегка опустив лоб, чтобы смотреть поверх грязных стёкол очков.

Я завертелся на месте, пытаясь понять, о чём он. И — увидел.

Куда бы я ни посмотрел, солнце уже было там. Не два разных светила, а одно — словно его приклеили мне прямо на зрачок, вмонтировали в само восприятие. Оно находилось на одной линии горизонта, где бы эта линия ни была, и тем же ломаным, дерганым темпом тонуло в невидимом колодце.

Я мотал головой резко, отчаянно, но жёлтый диск всегда оказывался там, куда падал мой взгляд, — всегда впереди, всегда в центре. Он был не объектом на небе, а дефектом зрения, глюком реальности.

Небигудинов, видя мои метания, подошёл и грубо ухватил за плечо. В моём здоровом глазу он, должно быть, разглядел начало тихой истерики, пока второй был залит синевой и почти не видел. Моя белая рубашка не имела теперь чистого места — она была либо мокрая от пота, либо в жёлто-бурой грязи. Чёрные брюки порвались на колене, обнажив бледную кожу.

Оценив мой вид как вполне сносный, он достал из внутреннего кармана пузырёк с нашатырем и поднёс мне. Резкий запах ударил в мозг. Как только мой взор прояснился, он продолжил, указывая нам обоим под ноги:

- Во-вторых. Тут нет ни одной тени. Вообще.

Это выходило за рамки не только логики, но и здравого смысла — было нарушением самой сути восприятия. Как слепой, впервые прозревший, я оторопело смотрел вокруг. Объекты не отбрасывали тёмных двойников. Они просто были, плоские и самодостаточные, будто вырезанные из бумаги и наклеенные на холст.

Я поднимал руки, ноги — ни намёка на тень. Заглянул под днище фургона — и там было светло. Как будто металлический битюг, грузный и холодный, не нависал над раскалённым дорожным полотном, а парил, невесомый.

Тени, которые должны были сгущаться к вечеру, попросту отсутствовали. И пока это безумное, дёрганое солнце стекало оранжевой глазуньей с раскалённой сковороды небосвода, сумерки наступали неестественно — не через игру света и тени, а будто кто-то плавно приглушал яркость всего мира.

Вокруг просто становилось темнее. Без полутонов, без контрастов. Как если бы электричество медленно вытекало из пространства, унося с собой не только свет, но и саму глубину. И наша маленькая, потрёпанная компания погружалась в вечерний сумрак, лишённый даже утешения привычных очертаний тьмы.

Небигудинов стоял, скрестив руки на груди, и методично постукивал указательным пальцем по виску. Этот жест был не просто раздумьем — это был аналитический ритуал, попытка выстроить хаос в рабочий протокол. Он время от времени с детским, почти невинным любопытством поглядывал под ноги, словно надеясь, что тень вернётся, как послушная собака. Но её не было. Всё было плоским, выхолощенным.

Наконец, он вынес вердикт, произнеся его с фальшивой торжественностью футбольного комментатора, объявляющего о неизбежном пенальти:

- И, несомненно, в-третьих, господа казённые сироты. По незыблемому закону жанра, ночью в подобных историях происходят самые жуткие и неудобные для персонажей эпизоды. А значит, нам пора рвать когти-с. Вагончик тронется. А мы — нет, если засидимся.

- Я поведу, - бросил я, садясь за руль. Мельком глянул в боковое зеркало, висящее на одной петле.

И впервые увидел то, о чём он говорил.

Правый глаз был залит густой, мертвенной синевой. Это не был синяк — это было похоже на то, как если бы кто-то вылил на глаз флакон фиолетовых чернил, и они впитались в сам белок, в ткань века. Зрачок терялся в этой синеве, словно утонувшее в чернильнице перо. Глаз казался чужим — незрячим оком с другой планеты, пришитым к моему лицу. Я криво усмехнулся своему отражению. Получилась уродливая гримаса, достойная дешёвого демонического маскарада, идеально дополненная этим бесовским «моргалом». Я хлопнул скрипучей дверью, словно захлопывал крышку гроба над последней надеждой на привал.

Рядом плюхнулся Небигудинов, щупая карманы-лабиринты, будто проверяя боезапас перед штурмом.

- Где записка, командир? - спросил он, будто только что вспомнил.

Мне пришлось нелепо вывернуться, полупривстав, чтобы достать из заднего кармана брюк тугой, промокший от пота квадратик бумаги. Пока я пытался завести ржавую тушу автоконцерна-неудачника, которая рыдала и хрипела в ответ на каждый поворот ключа, брашер развернул послание Ле Гранжа.