Гдебри - Идов Мартын

По ощущениям, примерно через час в зените возникла полная луна и кольцо из звёзд вокруг неё. Их свет, холодный и безжалостный, заменил бледно-жёлтое сияние плит на тускло-голубоватое. Теперь долина напоминала гигантское небесное зеркало, разбитое на тысячи острых осколков, каждый из которых отражал одну и ту же мёртвую пустоту.

Несмотря на призрачную красоту этого места, чувство чужеродности не покидало, а только усиливалось, приводя за руку мелкую, но настойчивую тревогу. Она вилась за нами, как холодный шлейф.

В какой-то момент асфальт под ногами поплыл. Он плавно перешёл в трамбованный гравий, потом в размытую колею, а дальше — совсем растворился в холодном, сыпучем песке. Не оставив нам даже намёка на путь. Просто прекратился, словно автор, писавший эту реальность, устал детализировать дорогу и махнул рукой.

Когда мы упёрлись в тупик и захотели повернуть назад — дороги уже не было. Она не просто скрылась в темноте. Она исчезла начисто, как тяжёлый сон после пробуждения, напоминая о себе лишь смутным чувством утраты и гнетущим ощущением, что тебя обманули.

В итоге мы оказались посреди бесконечного поля, усеянного бледно-голубыми пластинами. До ближайшей из них было буквально рукой подать — хотя я готов был поклясться, что минуту назад её там не существовало.

Чтобы не поддаваться этой мелодии сюрреализма, что довлела над пустошью густым, дурманящим аккордом, я стиснул зубы до боли, грубо мотнул головой, собирая волю в кулак, и повёл Небигудинова за собой. Мы обходили лужи холодного голубого света за несколько метров, словно это были не излучающие плиты, а провалы в иной, ещё более безумный слой реальности.

Мерцающая долина сводила с ума. Она не атаковала — она затягивала. Медленно, неотвратимо, как болото, состоящее из света и тишины. И каждый наш шаг вглубь неё казался одновременно и сопротивлением, и капитуляцией.

Мы шли в абсолютной тишине, посреди тьмы и сияния, словно следовали по самой ткани космического пространства. Из всех ощущений остались только мягкий, изменчивый песок под ногами и холод, заменивший кожу. Холод не снаружи — он был внутри, будто кровь заменили на жидкий азот.

Звёзды, окружившие Луну, вели хоровод, вальсируя и вращаясь вокруг её оси. Смотреть вверх означало терять ориентацию. Голова сразу начинала кружиться, земля под ногами становилась зыбкой, а ноги пьянели, забывая давно отточенные алгоритмы ходьбы.

Возможно, мы провели здесь вечность. Возможно, там, за стеклом этого проклятого произведения, наши близкие уже состарились, поглаживая чёрно-белые фотографии пропавших без вести. Бывшие коллеги вполголоса передавали байку о паре цирюльников, навеки запертых в рукописи из-за неучтённой аномалии. А весь мир в целом просто не заметил двух потухших огоньков среди миллиардов прочих.

Но никто из них не знал достоверно, что мы, замерзая и изнывая от усталости, бороздим бескрайние степи, созданные злым гением. Что нас заманили в изуверскую ловушку больного воображения. И что мы теряем рассудок, не видя маршрута, не зная цели, страдая от боли, которая стала уже фоновым шумом бытия.

Я не знал, что вело нас. Может, инстинкт. Может, надежда. А может — мы стали частью чужого сюжета, зомбированные и ведомые его безжалостной рукой прямо в бездну погибели или пучину безумия.

Я перестал думать. Мысли были роскошью, которую я не мог себе позволить. Я просто шагал. Шаг за шагом преодолевал не пространство — себя. Методично обходил сияющие участки, слившиеся в яркие, ядовитые пузыри на дне мутного чёрного болота.

Подволакивая ноги, я размазывал ботинками песок, оставляя неровные, длинные следы. Я не знал, шёл ли Небигудинов за мной. Не слышал его шагов. Может, он упал по дороге, добитый холодом и сломленный непреодолимой силой смерти. Не знал, какие мысли посещали его, какими горькими шутками он пытался объяснить шизофрению, взявшую его разум в осаду.

И мне было безразлично. Потому что меня уже не существовало. Не было. Не рождалось. Не жило. Не дышало полной грудью и не строило планов. Не мечтало и не питало иллюзий.

Я шёл в титанической пустоте, оглушённый грохотом её тишины. Мне казалось, я начал идти в ней до зарождения времени и продолжу гораздо после.

Категорически одинок. Безапелляционно пуст. Обескровлен и обездушен.

Небигудинов? Добреев? Бюро? - отпечатки слов, призраки значений, глухое эхо мерцающих долин, лизавшее невидимым языком пальцы ног бесконечности.

Обретя собственную гравитацию, я падал в себя. Провалившийся в вакуум разум лишился точки опоры и хаотично вращался на лету. Мелькали плиты — как синие фонари проносящихся мимо поисковых бригад, которые уже ничего не ищут. Молча насмехалась луна в своём безумном хороводе. Доканывающий холод вызывал эйфорию, предсмертную, сладкую и неумолимую.

Я вращался в ничейной зоне между адом и раем. И падал. Падал. Падал.

Пока не упал окончательно — разбив головой одну из бледно-синих, мерцающих пластин.

Звук был не стеклянным, а костяным. Глухим, влажным. И тьма, наконец, перестала быть абстракцией. Она стала конкретной, тёплой и липкой, стекающей по виску. Последним, что я увидел перед тем, как сознание погасло, было собственное отражение в потухшей поверхности плиты — искажённое, разбитое, почти нечеловеческое.

И тишина, наконец, обрела смысл.

Шар ада.

«Отгадайте загадку, Добреев!

Первая часть этого слова – буква. Вторая часть – башня из слоновой кости. Всё слово целиком – вымысел.

Поверьте, Вы точно знаете ответ. Это часть Вашей работы, дражайший друг. Вы буквально являетесь его частью.

Хотите знать, почему именно Вы?

Это вторая загадка, но подсказок не ждите. Побудьте на моём месте, прошу Вас.

Мы оба заложники обстоятельств, не более. Заточенные в плен узники наших фантазий, торчим тут закованные в цепи, тянем руки к горлу друг друга, никак не способные дотянуться. Вся ирония в том, что Ваши цепи нарисовал я, мои же возникли по недоразумению. Но из-за Вас.

Вы моя муза, Добреев. Мой камень преткновения, моя точка невозврата.

Взгляните под маску и всё поймете. Вообще всё. А дальше нигде…»

Экскурс пылал у меня в глазах даже после того, как я проснулся под закрытыми веками. Отгадка пришла мгновенно, с горькой ясностью обречённого.

Литература.

Мы были не просто в рукописи. Мы были в её анатомии. В самой субстанции вымысла. И я — его часть. Не персонаж. Часть механизма. Как шестерёнка в часах, которые отсчитывают время назад.

Это был уже не óбрив. Это было судебное разбирательство. Где я — и палач, и жертва, и главный свидетель обвинения. И приговор, судя по всему, уже вынесли. Оставалось только огласить.

Домыслы. Нищие, голодные попрошайки. Взялись за руки и оцепили голову. Это танец гипотез. Кто прячется за второй загадкой? Чтобы понять нужен ясный ум.

Образ маски в плаще, вальяжно восседающей в кресле-троне, растаял, как дым в зыбком мерцании стен его кабинета. Мягкий ворс турецкого ковра под ногами сменился на колючую, горячую шелуху песка. Но чёрные омуты глаз-озёр, вырезанные среди серых гор маски, ещё долго висели в пространстве — незримые, всевидящие. Они вглядывались внутрь, созерцая душу, выставленную на показ, её стыдливую и неприглядную наготу.

Что он видит внутри моего зеркала?

Над чем смеётся?

Куда падает его взгляд и за что не может уцепиться? Соскальзывает с пренебрежением палача, держащего рычаг гильотины перед пустой площадью, лишённый возможности сорвать короткие овации убийства?

Я отстранённо, почти клинически, ощутил пули. Их резкий, обжигающий вход. Разрыв плоти, капилляров, артерий. Глухой удар о кирпич за спиной. Собственное тело, дергающееся на верёвках разорванных нервов. Видение. Воспоминание.

Пришлось открыть глаза. Не потому, что хотел жить, а из-за страха снова пережить смерть.

Правое веко не поднималось. Оно было намертво склеено засохшей кровью, хлюпающей тёплой жижей под коркой. Я разбил бровь о плиту, и теперь кровь, запекшись сургучной печатью, залепила мне половину мира. Я плохо понимал, где нахожусь. Голова гудела, кружилась, выписывая немыслимые петли инерции от падения.