Гдебри - Идов Мартын

Он прочитал его сначала про себя. Став непроницаемым в лице. Потом набрал воздух и начал читать вслух. Рёв двигателя заглушал его голос. Я бросил попытки, погрузив нас в тишину. Теперь каждое слово падало в салон с весом свинцовой печати.

Апокалипздец.

«Вас постигла злая участь, Добреев. А Вы ведь только в начале пути.

Я вижу Вас. Вы — на вершине мусорной кучи. Стоите бесстрашно и горделиво, попирая её пик, словно король на троне из гниющих отходов. Надёжный на вид и поступь, уверенный в своей непобедимости. Ваши крепкие ноги в тяжёлых ботинках основательно осели в гниющей поверхности свалки, давая опору и веру в свои силы. Ваши руки не свободны, они держат длинное древко, венчает которое прекрасный флаг, реющий на ветру. На флаге, небесно-голубого цвета, ножницы распахнули лезвия, словно это китайский журавль распустил крылья в реверансе, а над острой пастью ножниц зависла в трепетном страхе нежная обнажённая планета Земля. Герб цирюльников, величайший подвиг под строжайшим секретом. И Вы так символично вонзаете в гору выброшенных, испорченных, просроченных, просто не нужных вещей, символизирующих обритые идеи, этот флаг. Утверждаетесь. Утверждаете. Что героем любой истории когда-либо и кем-либо написанной всегда будете только – Вы. Вы, Добреев, бессменный фаворит всех моих фантазий, идей и мыслей.

Но вот… фундамент Вашего триумфа начинает шевелиться. Проседать. Рассыпаться. Древко, вонзённое с такой силой, запустило цепную реакцию. Вы и весь этот мир — все эти клочья, обломки, тлен — начинаете проваливаться. Строго вниз. В растущее, жаждущее жерло.

Эта гора — она как водоворот. Не позволяет Вам вырваться из воронки, засыпая Вас жуткими дурно пахнущими останками человеческой жизнедеятельности. Я вижу, как Вы захлёбываетесь потоками конденсата испарений, изгвазданные клочки газет забивают Ваши глаза и рот. Вы тонете, Добреев. Тонете.

Понимаете? Вот что я вижу.

Сколько бы Вы ни хватались за свой флаг, ни отталкивались ногами, ни боролись — эта бездна поглотила Вас гораздо раньше. Ещё тогда, когда Вы впервые взяли в руки бритву и решили, что можете править текст.

Вы не на вершине. Вы — на крючке, Добреев.

Или, если быть точным до неприличия… Вы на самом кончике моего пера, мой дорогой по духу друг.

Аu revoir!

и To be continued…»

Во время чтения лицо Небигудинова менялось, как погода у неспокойного моря — то сгущаясь в грозовой шторм, будто небо, рвущееся молниями ярости, то светлея порывами холодного, аналитического ветра. Но под всей этой бурей эмоций лежал твёрдый, непробиваемый слой недоумения.

Мой напарник просто не мог понять. Не мог уложить в голове саму суть послания. Почему оно адресовано лично мне? Откуда эта почти интимная, болезненно личная заинтересованность автора? Этот трепетный, проникающий в душу тон вогнал практичного брашера в полный ступор.

Он перечитывал отдельные фразы, испытующе бросал на меня взгляды — ждал объяснений, ключа, хоть какой-то зацепки.

Я же погрузился в мрачные, бездонные раздумья. Мой мозг, как плохо обученный вычислитель, снова и снова подставлял в уравнение новые переменные, не находя даже намёка на алгоритм решения.

Кто автор?

Почему я?

Что случилось с Ле Гранжем — жертва, союзник или сам творец этого ада?

Чего ждать от произведения, которое уже не просто текст, а живая, враждебная сущность?

Как выбираться из мира, где время течёт вспять, а тени отказываются падать?

И пока окончательно не стемнело, пока эта пустошь не выпустила на охоту своих ночных демонов, я решил выложить Небигудинову всё. Абсолютно всё. Начиная с галлюцинации расстрела в лазарете и заканчивая скомканным вручением досье перед вылетом.

- …досье мне вручили почти перед самым выходом. Пришлось листать на коленке. Ознакомился по основным пунктам, а поэтику, ссылки, приложения — даже не тронул.

- Ну автора-то пощупать мог? Хотя бы фамилию? - спросил Небигудинов, но это уже не имело значения. – Да я и сам… Пробежался…

Грузовик приказал долго жить, не проехав и полсотни километров. Двигатель, издав последний хриплый вздох помер. И остывал теперь быстрее, чем мир вокруг нас.

Мы шли пешком, предварительно дотошно перебрав скарб на платформе. Среди хлама, как насмешка, обнаружилось настоящее сокровище: целая банка тушёнки, пачка затёртых галет и… игрушечная лошадка, дешёвая, с потёртой краской. Небигудинов, к моему удивлению, взял её, и упрятал в потайной карман на спине своей разгрузки. Жест был настолько лишённым смысла в данной ситуации, что приобрёл зловещую значимость.

- Пригодится. – ответил он на мой взгляд.

Пока окончательно не стемнело, решили идти без фонарей — нечего маячить мишенью в слепой пустоши. Дневная жара отступила, сначала уступив место томному, почти приятному теплу, а затем — прохладе.

Первые минуты она была бальзамом. Потом — стала равнодушной. Холодной, безразличной стервой, наигравшейся с наскучившими кавалерами. И терпеть это ледяное, всепроникающее безразличие становилось невыносимее любой ярости. Она пробирала до костей, напоминая: ночь здесь — не укрытие, а другая форма насилия. Более опасная.

Мысль окоченеть до смерти назойливо скреблась в калитку, но пока не входила, настойчиво удерживаемая за порогом. К слову, солнце наконец втянулось за горизонт, оставив после себя лишь люминесцентные плиты в долине — они мерно светились в темноте мягким, ядовито-жёлтым светом, как фосфорные метки на карте сумасшедшего.

Самым странным, помимо прочей дьявольщины, было дорожное полотно. Асфальт перед нами выделялся из общего сумрака, будто его вывели более насыщенной, густой краской. Идти, не теряя путь из виду, не составляло труда. Но та часть дороги, что оставалась позади, эту насыщенность теряла — тонула во тьме, как и положено ночью без освещения. Мир не просто намекал, он диктовал: идти можно только вперёд. Возврата нет.

- Это саботаж. Про автора не было ни слова. - сквозь стиснутые зубы повторил я, засунув руки в карманы и приподнимая плечи, чтобы хоть как-то сохранить тепло. - Это первый контроль. Сам знаешь. Жанр, автор, идея, владелец. Вместо этого — сноски на статьи, ссылки, заслуги магната… Нам бы ночлег. У тебя, случаем, палатки в закромах нет? Или обогревателя…

- И немецкий «Панцер» с душем и спутниковым ТВ, - сухо отрезал Небигудинов. - Никому не легко. Только покойникам. Идём, терпим, закаляемся.

- Если принять это за истину, коллега, то выходит, что досье липовое. Или другого сорта. – Небигудинов дышал в ладони и потирал ими на ходу. - Ты пересолил кому-то властному и слегка безумному. Какой план «Б»?

- Липовое или нет, но точно подложное. - оправдывая свой провал, кивнул я. - Вся эта спешка была явно подстроена. Хотя со стороны Бюро… я не мог ждать подставы.

После недолгой паузы безрадостных размышлений я продолжил:

- А какой план «А»? Когда найдем укрытие – переночуем. Утром на поиски маньяка в маске.

- Амбиции, мой дорогой напарник, до добра не доводят. Самонадеянность - тем более. Если найдем. – Небигудинов многозначительно нарисовал в темном воздухе знак вопроса. Без света я лишь догадался о жесте. – Может всё-таки фонарик достанем? Или костерок организуем, в рамках приличия.

- Зря машину бросили. – только и ответил я.

Дальше шли какое-то время молча.

Тишина вокруг была не природной, а нарративной — вымышленной, натянутой, как холст. В ней не было ни стрекота насекомых, ни шороха ветра в несуществующей траве. Только мерный скрип подошв по асфальту-призраку да собственное дыхание. Густое и белое во внезапно ставшем морозном воздухе. Мы были двумя запятыми в чужом предложении, которое кто-то, не спеша выводил на бумаге. И пунктуация в этом мире, похоже, допускала только один знак в конце.

Брашер периодически проверял карманы, бросал взгляд на наручные часы и сверял их с хронометром, а ещё сдавленно кекал на собственные мысли, пока метры дороги бесшумно проглатывались мраком пустоши.