Гдебри - Идов Мартын

Сквозь желтушную плёнку боли и шока, проталкивались синие обрывки безумия: хоровод звёзд, мерцающие плиты, беззвучный вой пустоты.

Мир не успокоился. Он продолжал вращаться, тянул меня за собой, волоча по раскалённому песку к какому-то отдалённому, несуществующему горизонту. И как прежде — солнце висело везде. Слева, справа, сверху. Слепящий, бесстыдный рассвет наступал со всех сторон одновременно, не давая спрятаться, не оставляя тени. Он был не светом надежды, а светом допроса. Ослепляющим прожектором, под которым не спрячешь ни кровавой корки на лице, ни дрожи в руках, ни той пустоты внутри, что зияла теперь вместо уверенности.

Я лежал, прилипший к песку собственной кровью, в центре равнодушной, всевидящей пустоты. И где-то за краем зрения, в той его части, что ещё не была залита красным, мне почудилось движение. Медленное, тяжёлое. Не падающая тень — их тут не было. А нечто, нарушающее однородность безумия. Возможно, это был Небигудинов. Возможно — что-то другое. Но это двигалось. И двигалось рядом.

С проворностью беременной кротихи сознание выкапывало путь наружу. Под мягким брюхом, пахнущим мочой и мускусом, оно прятало целый выводок грязных, неумытых мыслей, готовых разорвать мою голову изнутри. Обглодать череп и высосать всю кровь из позвоночного столба.

Ясность возвращалась медленно, но её хватило, чтобы понять: мне не кажется. Меня действительно тащат. Лёжа на спине, я видел за собой длинный, извилистый след на песке, уходящий в ту самую сияющую даль. Видел свои ноги, безвольно волочащиеся за телом. И босую левую ступню — ботинок слетел где-то в пути. Рубашка порвалась от ключицы до поясницы, оголив половину торса, и держалась теперь только на одном плече, как позорная тряпка.

Небигудинов. Мысль вспыхнула первой, инстинктивной надеждой. Это он. Это он, как всегда, взял на себя ношу. Тащит моё тело через адские страницы, из последних сил...

Тёплый огонёк благодарности сменился леденящим пламенем ужаса, когда я задрал голову, чтобы увидеть того, кто держит мои запястья.

Это был не цирюльник. Это был даже не человек.

Существо.

На длинных, тощих конечностях, лишь отдалённо напоминающих человеческие ноги. Изломанных под невыносимыми углами из-за дополнительных суставов. Оно держало меня за кисти, чем-то вроде узловатых, костлявых отростков, лишённых ладоней и пальцев в привычном понимании. Эти «руки» были такими же длинными и кривыми, с двумя «локтями». Под тонкой, почти прозрачной кожей, бледной с синими прожилками, слабо шевелились жёсткие тяжи мышц.

Поверх ужаса, всплыл другой образ — чёткий, как лезвие. Священник. Его сухое, закалённое тело. Ледяные глаза, несущие в себе не жалость, а беспристрастный приговор. Это существо… было частью его мира? Его «святой земли»? Может, это её страж? Или могильщик. Это он неистово защищал?

Тело создания выглядело слабым, изнурённым, будто никогда не знавшим ни пищи, ни покоя. И всё же оно тянуло меня без видимых усилий, двигаясь странной, ломаной походкой. Его ноги, с двумя сочленениями, похожими на колени, неестественно подламывались и хромали. Существо было худым до прозрачности, неприлично высоким, лишённым какой-либо одежды, уродливым и жутким. Как психическая травма во плоти.

Но самое страшное открывалось выше. Вместо затылка и шеи, на плечах и в месте, где должна была быть голова, лежала плита — одна из миллионов, усеивавших пустошь. Она не была привязана или надета. Она была частью тела. Вросшей в кость, замещающей череп и верхнюю часть спины уродливым, мерцающим голубым горбом. Это существо было не просто обитателем долины. Оно было её плотью. Живым осколком этого безумного мира.

Адреналин ударил в виски, прочищая сознание. Страх не исчез — он кристаллизовался в холодную, ясную боевую готовность. Я решил не раскрываться сразу. Пока существо считает меня беспомощным, у меня есть секунды на оценку.

Вырываться сейчас — глупо. Нужно понять угрозу. Глаза, привыкшие выискивать слабые места в текстуре повествований, сканировали окружение.

Как оказалось Небигудинова и след простыл. Пришла каверзная, отравляющая мысль, что его просто уже сожрали, а меня хотят оставить на десерт.

В остальном пустошь осталась пустошью, по-прежнему мерцая пластинами на ярком солнце, да выдыхая беззвучным кашлем лёгкие порывы горячего ветра с песком.

У меня при себе не имелось оружия или чего-то даже близко похожего на него. Рядом не найти и за сто вёрст мало-мальски добротной ветки, достойной называться дубиной. Да хотя бы одинокого булыжника с острыми краями.

Ровное ничего. Полотно степи, срезанное опасной бритвой.

Бежать? Некуда.

Возможно, эта пакость не столь проворна, как я, подгоняемый жутью, но где прятаться в этом плоском аду? Одна надежда на брашера. Если он выжил, то должен быть там, в начале извилистого следа на песке.

Значит решено, буду бежать так быстро и долго, как только позволят тренированные лёгкие.

Драться голыми руками с трёхметровым созданием, которое тащило меня, не уставая, кто знает сколько миль — самоубийство. Но убежать… Убежать можно. Надо только вырваться.

План сложился в голове мгновенно, отточенный годами тренировок на случай «стихийного коллапса нарратива» (в уставе так и было написано):

Резкий рывок на себя — чтобы использовать инерцию существа и ослабить хватку.

Перекат в сторону — выйти из зоны досягаемости костлявых отростков.

Мгновенный подъём и спринт — не оглядываясь, по своему следу, до последнего вздоха.

Я сделал глубокий, беззвучный вдох, почувствовал, как напрягаются мышцы спины и плеч. Сосредоточился на цепких, узловатых «пальцах», сжимающих запястья. Они были твёрдыми, как сучья, и холодными, как сама пустошь.

Сейчас.

И чуть не сломал себе руки в локтях. В плечи ударила оглушающая, белая боль, от которой сквозь стиснутые зубы вырвался сдавленный стон. Я тут же попытался его заглушить, мысленно выругавшись — идиот, выдать себя!

Существо заметило. Оно замерло.

Его долговязая конструкция из костей и жил покачнулась. Не отпуская моих запястий, оно повернулось ко мне. И в этом движении было нечто абсолютно неживое — рука, держащая меня, провернулась в месте, где должно быть плечо, словно на лишенном сустава шарнире. Просто развернулась.

Я забился в истерике, дёргаясь, как рыба на крючке, но только усугублял боль. Хватка была железной.

Запрокинув голову, я увидел лицо. Точнее, то, что им было. Вертикальные продольные морщины, будто смятый и растянутый лист бумаги. Провал безгубого рта. Полное отсутствие носа. И глаз — вместо них лишь гладкая, морщинистая плоскость. Оно не смотрело. Оно воспринимало как-то иначе. И от этого становилось ещё страшнее.

Меня накрыла волна первобытного ужаса. Разум отключился. Включился древнейший инстинкт — бежать.

Собрав всю силу пресса, я скрутился и упёрся ногами в костлявую руку чуть выше мертвенной хватки. И оттолкнулся. Изо всех сил. С глухим, влажным звуком, похожим на рвущуюся ткань, кожа на запястьях лопнула, содралась до мяса. Боль была ослепительной, почти сладкой от своей чистоты.

От рывка лопнула и кровяная корка на глазу. Веко открылось, залив мир багровым, размытым светом.

По инерции я отлетел кубарем на несколько метров, наконец вырвавшись из капкана. Обострённое до предела восприятие сжало время. Я увидел след, извивающийся назад, в пустошь. Туда.

Не вставая, на четвереньках, оттолкнулся от песка и рванул. Поднялся на бегу. Каждый шаг отзывался огнём в запястьях и рёбрах, но адреналин глушил всё. Я пробежал не больше десяти шагов.

И тогда случилось.

От затылка, через весь череп к глазницам прошёл разряд. Не боли — отказа. Морозных, колющих искр, будто кто-то резал мой мозг раскалённой струной. Чёткая линия горизонта с её вездесущим солнцем поплыла, померкла.

Тело переставало слушаться.

Поддаваясь злой воле ноги, ещё секунду назад послушные, стали неметь, наливаясь тяжёлым, ватным белым шумом. Шаги становились короче, пьянее. Каждое усилие воли, которое я вкладывал в движение, разбивалось о нарастающую стену паралича. Это было не истощение. Это было внешнее воздействие. Как если бы автор повести, обиженный попыткой бегства, отозвал контроль у персонажа.