Гдебри - Идов Мартын

Я снова падал. Опять.

Жёлтый песок стремительно летел навстречу моему испачканному потом и кровью лицу, полному отчаяния и страха. Из последних сил я отвернул голову, чтобы не сломать нос от удара и скорее услышал, нежели почувствовал, как туша взрослого мужчины глухо стукнулась о сыпучую пустошь.

И тишина. Только пульсация в висках и далёкий, нарастающий скрежет песка под тяжелым, многосуставным. Оно неспеша приближалось ко мне. Оно знало: никуда я не денусь. Пленник снова в клетке. На этот раз — окончательно.

При мне оставались зрение и слух — два предателя, доносящие до сознания картину конца. На расстоянии выдоха лежала мерцающая плита. Так близко я её ещё не видел. Это не было зеркалом. Это была толстая, слегка выпуклая пластина из чего-то, напоминающего прозрачный, мутноватый янтарь или застывшую смолу. Внутри пульсировали тонкие прожилки, светящиеся тусклым голубым светом — словно капилляры, несущие не кровь, а холодный ток. Первое, что пришло в голову: она органическая. Эти «солнечные батареи» — часть их тел. Живые, растущие.

Две мысли пронеслись следом, чёткие и леденящие:

Эти плиты — не украшение пустоши. Они — органы.

Под каждой плитой в песке лежит такое же существо, спящее, как мина замедленного действия

Если да, то это место и впрямь можно было назвать только одним словом: Ад. Или кладбищем живых, вечно горящих фонарей. Я лежал прямо в его центре.

Где-то позади послышалась знакомая, хромая поступь. Существо приблизилось, и костлявые отростки перевернули меня на спину. Паралич сковал всё, кроме век. Я не мог даже повернуть голову, только смотреть вбок, с неестественно вывернутой шеей. Мысль о том, что могу умереть вот так, свернув позвонки, казалась почти утешительной. Мёртвому не страшно стать ужином.

Тварь опустилась на четвереньки. В таком положении её движения стали проворнее, окончательно лишёнными чего-либо живого. Она обошла меня и нависла сверху, чтобы я мог смотреть прямо в её харю — сморщенный, безучастный провал без глаз.

Меня бы бросило в дрожь от ужаса и отвращения, но даже этот рефлекс был отнят загадочной магией существа. Поэтому, словно отделённый пропастью, я бесстрастно ждал гибели или чего-то более трансцендентного.

Не в силах глядеть в «лицо» смерти, я закрыл веки и приготовился.

Секунды текли. Ничего не происходило. Прищурившись, я открыл один глаз.

Тварь по-прежнему торчала надо мной неподвижно, только напрягался вертикальный овал губ, такой же сморщенный, как у старого дерева, пережившего бурю.

Оно с трудом пыталось шевелить им, словно не произносило звуков уже тысячу лет. Из глубины чёрного зëва до меня доходило мучительное сипение. Я мог разглядеть каждую складочку и песчинку на отвратительной морде, полное отсутствие зубов и языка, жгуты сухожилий и вен под кожей, крепящих плиту-горб к телу создания. С этого ракурса я даже увидел сеть трещин от моего лба, похожих на сотканную пьяным пауком паутину.

И тут — то ли от паралича, то ли от стресса, граничащего с психиатрией, — меня накрыло странное чувство. Любопытство. Почти научный интерес. Это существо внезапно показалось мне не ужасным, а… несчастным. Вечно горящим под бессердечным солнцем, не знающим ни еды, ни питья, ни слова. Не жизнь, а вечное наказание.

Такие мысли проносились мимо на радужных лошадях, игриво махая надувными флагами. В шлейфе палантинов пряча воздушную вату эйфории. Да, это было отравление, но очень гуманное. Смириться с ним было почти весело.

Разумных мыслей становилось всё меньше, лезла в голову цветная мозаика бессвязных образов, возникающих и лопающихся как мыльные пузыри. И в центре этого винегрета абсурда снова возникли те самые губы-овалы. Они затмили всё прочее и выдавили карусель комиксов на периферию, сплющив их до толщины прозрачного ломтика ветчины.

Губы раскрывались, образуя идеальный круг, сжимались в тугую, морщинистую звезду, расплывались в немыслимых гримасах.

А из глубин, из самой преисподней чрева, вместе с сипением стали пробиваться слова. Их осознание заставляло самую доисторическую суть визжать и метаться в тщетных поисках спасения. Голос, существовавший ещё до речи.

Древний — изувеченный тысячами лет голос, — песчаным ветром забивал щели и углы моего разума, засорял коридоры и залы, занимал тронные покои с непоколебимой торжественностью завоевателя. Я слышал удары кованных сапог по мраморным чертогам.

Этот голос не имел языка и грамматики, он следовал из гораздо более дремучего прошлого, речь без слов, но лишь чистые значения, которые нельзя истолковать никак иначе.

Голос понятный всем и недоступный никому из ныне живущих.

Он не угрожал, не требовал, не уговаривал.

Накладывал реальность, как печать.

Он постулировал.

- Ты дома, Добреев. Ты дома, Добреев. Ты дома, Добреев. Ты дома, Добреев. Ты дома, Добреев. Ты дома, Добреев. Ты дома… ты дома… Добреев, ты дома… дома… дома… домаааа…

Треснуло и надкололось. Надорвалось и разошлось. Разлетелось в щепу, вдребезги, в брызги. Закружилась рожа в складках. Мир и солнце затянул безудержный вихрь. Картинки в голове - сама голова завертелась, запрыгала и покатилась вниз по ступеням бесконечной лестницы.

Удар, толчок, прыжок, удар. Толчок, прыжок, удар, толчок.

Прыг-скок голова, как лягушонок по кувшинкам распадающегося сознания. А за ней страшный зверь цапля с лицом из морщин шлёпает перепонками лап по болоту и хлопает на сыром сквозняке чёрными крыльями. Будто тьма сама решила поиграть в догонялки.

И в этот миг, на самом дне падения, сквозь рёв вихря и шепот «дома-дома», я увидел. Не образ — чужое воспоминание. Чёткое, как удар лезвия.

Тот самый кабинет. Магнат. Неопубликованная рукопись. Не я — а кто-то другой, старший цирюльник, проводит óбрив. Неосторожный срез. Слишком глубокий. Крик — не на бумаге, а в реальности. Автор в маске, сидящий в кресле, вдруг вскидывает голову, его глаза становятся пустыми, как эти плиты…

…Кто это у нас тут потерялся в очередном рассказе? Ах, вот же он — мой старый друг, штабс-цирюльник Добреев. Дóбро-дóбро, чертовски рад визиту. В этом хаосе всегда найдётся место для старых знакомых.

Хотите ещё одну загадочку?

Вот Вам третья загадка, Добреев!

«Ты чей-то улов, если в ней

Или добыча чья-то.

Это и сеть, и капкан егерей,

А может глубокая яма.

Бывает на разных зверей:

Кто-то поставит медведю,

А кто-то ловит людей,

Но держат от жертвы в секрете.

Для неё ты мишень:

Она, притаившись ждёт.

Твое пораженье -

Всего лишь неправильный ход.»

Думайте, старина, эта загадка проста, как Ваше упрямство. Хотя и от него в скорейшем времени ничего не останется, как после ваших пресловутых óбривов.

Кто бы мог подумать, что эта миссия обернётся для Вас такой… трагедией?! Простите, я улыбаюсь не со злорадством. Скорее дивлюсь иронии мироздания. Так прекрасен мир, когда ты сам пишешь страницы его истории. Согласитесь, Добреев? Это же Вам близко, не так ли? Хотя нет… Вы скорее похожи на цензора, нежели на автора. На надзирателя. Уж больно подход у вас узколобый, всё пытаетесь угодить кому-то выше. Подрезать, подчистить, сделать «как надо» … А о себе подумали, голубчик? Пока есть время. Оно, знаете ли, скоротечное. Как двухнедельный отпуск в Туапсе.

Я бы Вас за стол пригласил, но покойни…

- Чт… тбе… нужн… тменя? – Я прорычал, превозмогая дурман и гнетущее давление кошмарного экскурса наяву. Голос хрипел, слоги рвались, как плохая ткань. – И… кто… ты… ткой?!

- О как!

Серая маска в плаще цвета морской волны дрогнула. Антагонист, до этого сидевший с победоносно прямой спиной, откинулся в кресле. Его руки, обтянутые белыми перчатками с длинными манжетами, оперлись на подлокотники. Пальцы сложились домиком у скрытого тканью подбородка.