Гдебри - Идов Мартын

Мне было душно, в голове мутило, сияние с полей резало глаза. Чтобы хоть как-то прийти в себя я расстегнул несколько верхних пуговиц и справился о состоянии напарника, повернувшись к нему на скрипучих пружинах.

- Хьюстон, у вас проблемы?

Небигудинов скатился в спинку кресла. Одна рука бессильно упиралась в нижний край руля, вторая прощупывала шею. Он немного поворачивал головой с болезненной медлительностью, проверяя степень повреждений. Очки пропали, слетев при ударе, оставив лицо странно оголённым и уязвимым. Несколько карманов разгрузки распахнулись, вывалив наружу скрепки, степлер и пару платков.

Растирая ушибленную ключицу, цирюльник провалился пустым задумчивым взглядом в горизонт, протягивая пряжу мыслей в единое полотно. Потом произнёс отчуждённо, словно в сторону:

- Аварийная посадка. Жертв нет. Сомнения есть.

Он сглотнул, пытаясь сделать глубокий вдох, и скривился от боли. Слова давались тяжело — мешали и свежая травма, и отголоски того кошмара, что начался ещё при переходе.

– Давай-ка оформим привал, командир. Мы здесь без году неделю, а по нам уже неотложка плачет. Ещё один эпизод и мы не дотянем до финала. – Небигудинов обычно хладнокровный, сейчас говорил это чуть ли не обреченно. - Эта рукопись нас сожрет и не подавится.

Потом брашер хмыкнул с недоверием, заметив забавную закономерность. И добавил:

- Ты прислушайся только. Да я теряю шарм! Кто кого обрить собирается…

- Ручку дать для завещания? – без негатива подбодрил я напарника. – Не робей, казак. Сейчас костерок разведем, бульон заварим. Девок закажем. Всё будет.

Я вытолкнул дверь. Ржавые петли взвыли, разбудив скрипом всех покойников за лигу вокруг. Шатаясь как пьяный, я удержался за раскалённую ручку, чтобы не рухнуть на раскалённую же землю.

- Где вообще конец этой «святой земли»? - говоря скорее сам с собой и тряся обожжённой ладонью, я передразнил басовитый голос: — «до заката». Где её край? Может она, как дурной сон, тянется вечно?

И тут же одёрнул себя. Вдруг услышит? Или почует? Заведёт свою мрачную проповедь, а потом кошмары будут сниться. Или, того хуже, эти нищие…

- Чур меня, картонка дурильная, — пробормотал я заклинание против собственной глупости. И страха. — Крестятся они тут или как, Небигудинов? Ладони к лицу прикладывают?

Он не ответил. Собирался с силами, чтобы покинуть грузовик.

Пустошь слепила. Пришлось прикрывать глаза ладонью. Ни деревца, ни камня — ни единой тени, чтобы укрыться от разъярённого солнца. Губы потрескались и горели, требуя влаги.

Второй цирюльник повторил за мной этот дурацкий этюд с визжащей дверью — и добил тех покойников, что не проснулись после первого скрипа. Под тяжёлой каучуковой подошвой поднялось облачко пыли, когда он, как мог аккуратно, спустился с водительского сиденья.

Весь в чёрном, с багровым кровоподтёком на оголённой груди, с неестественным углом наклона головы из-за смещённых позвонков и в очках с треснувшей правой линзой — Небигудинов выглядел как второсортный герой из дешёвой пародии на боевик. Его вытянутое, отдалённо интеллигентное лицо с тонкими чертами никак не вязалось с дорожной грязью, песчаной пылью, кровью и грубыми подвигами. Казалось, его стихия — тихие архивы Бюро, а не выжженные пустоши враждебных повествований.

Но я-то знал. Внешность этого субтильного, почти хищно изящного человека была самой удачной маскировкой в нашем деле. Не единожды его тонкие пальцы, знающие каждый инструмент в его нелепой куртке-лабиринте, спасали не только операцию, но и мою шкуру. Как бы ни было невыносимо сложно, он не терял ни духа, ни той специфической, присущей цирюльнику ясности ума, позволявшей находить решения там, где их, по всем канонам жанра, быть не могло. Он был ходячим исключением из правил — и именно поэтому мы до сих пор были живы.

- Суть любой религии, Добреев, - начал Небигудинов, подойдя ко мне и тыкая пальцем в ослепительную высь, - не в обрядах и не в правильных телодвижениях. Будь то крестное знамение, омовение или обратный кульбит во имя Бытия Вечнага. Суть — в плотном, как туман анестезии, заблуждении. В вере, что некто незримый сопровождает тебя каждое мгновение твоей бессмысленной, читай — бесполезной, жизни.

Он на ходу прервал тираду и вскарабкался на платформу кузова. Там, под плотной сеткой, лежала та самая груда хлама, которую мы при первом взгляде приняли за скарб обитателей лазарета. Небигудинов принялся рыться в ней с деловым видом, отбрасывая тряпьё и обломки.

- Человек, чей разум опутан скользкими водорослями веры, бредёт в случайном направлении, закатив глаза к небесам. И свято верит, что любое препятствие рассосётся само по воле Его и желанию. Но знаешь, что в этом самое интересное, Добреев?

- О, просвети, гуру мусорных куч, - не удержался я от колкости. Религия, женщины и румынская лотерея - три кита, на которых держался философский мир Небигудинова, спасая его от глубокой трудовой репрессии. - Пока не увлёкся тем вонючим красным носком.

- Напрасно смеётесъ, штабс-цирюльник. Ой, напрасно! Во-первых, это не носок, а обломок древней цивилизации, известный в узких кругах как бумеранг. Обломок, обломанный пополам, если быть точным. – с этими словами он осмотрел деревяшку и отбросил, - А во-вторых... самое интересное в моей лекции то, что, несмотря на всю очевидную несуразность этой абстрактной конструкции, несмотря на простейшие доказательства её несостоятельности, несмотря на то, что она пудрит мозги человечеству уже не первую тысячу лет, заводя его в смертоубийственное болото трактовок, конфессий и пророков... - он сделал эффектную паузу, выдергивая из груды какой-то ржавый угол. - Бог всё же существует.

- Небигудинов! Удар, хватил меня, а пострадала-то твоя головушка! - я опёрся на край борта, выразительно подняв брови. - Как больно это слышать! Неужели ты сдался? Если бы мог, я бы поперхнулся лазаньей! Твоё имя для меня всегда было синонимом здравого атеизма! Да ты в курсе, что тебя уволят со службы, если узнают? Мы же тесты на профпригодность проходим! Там, где работает цирюльник, Богу места быть не может!

- Вот, попей водички, пока не сгорел. А то и второй удар случится, - волшебным образом из его внутреннего кармана возникла потрёпанная фляжка. Я сделал пару жадных глотков тёплой влаги, пустой на вкус и вернул её, чувствуя, как в голове проясняется. - Твои выкрутасы у святого отца я ещё буду долго порицать, погоди. Мне кажется, ты там что-то недоговариваешь. Но, - Небигудинов тоже отпил и спрятал фляжку, - вернёмся к нашим пророкам. Так вот, самое интересное... Бог существует. И прямое тому доказательство лежит здесь, в этой куче мусора!

Совсем не брезгуя, он раздвинул груду хлама, оттянул ячейку сетки и почти по локоть засунул руку в чрево свалки. Послышался звук бьющегося стекла, глухое шуршание, и он извлёк оттуда пузатую, закупоренную бутылку тёмно-зелёного стекла. Вознёс её над головой, как трофей, и поболтал за горлышко, проверяя на наличие жидкости внутри.

- Пустая. Фиаско. Бога нет, - рука с бутылкой безвольно упала. Небигудинов потер глаза, приспустив очки на переносицу, и уже собрался швырнуть находку обратно в кучу, но я остановил его и попросил передать емкость.

– Надежды нет, Господь покинул нас раньше, чем сам явился на свет. Держите, Добреев, этот пустой сосуд, как символ тщетных поисков верующих.

- Ищущий да обрящет, Небигудинов. Впервые за долгие годы моей нелёгкой, полной сакрального скепсиса жизни, я выдвигаю свою интерпретацию твоего тезиса и оглашаю на всю малочисленную, но благодарную публику. Под запись, пожалуйста.

Брашер тут же достал блокнот, изобразив фанатичную увлечённость и готовность фиксировать каждый выдох оратора.

– Бог существует. И в нашем случае бог – это Ле Гранж!

Небигудинов вперил в меня две пары глаз (одна — сквозь треснувшее стекло), не скрывая в прищуренных веках подозрения в острой форме профессионального помешательства. Чтобы не дать взрасти ложным обвинениям, я тут же продолжил: