Гдебри - Идов Мартын

Расстрельная бригада опустила ружья и безразлично наблюдала мою агонию. Вся картина словно зацикленная плёнка замерла передо мной.

Под Небигудиновым расползалась лужа — густая, чёрная, будто прострелили бочку мазута. Ветер колыхал обалдевшие от зноя жёлтые травинки и загонял пыль прямо в раскрытый рот и остекленевшие глаза свежего мертвеца.

А я всё стоял и стоял, лениво пульсируя магмой из разорванных аорт, заливая бетонную площадку, не желая пасть в её грубые, шершавые объятия.

И я — настоящий — смотрел на это.

И буквально чувствовал на своём теле места ранений. Истекал той же кровью. Терял силы, хватаясь за обрывки сознания, как за нитку улетающего воздушного шара, который недавно был моей жизнью.

В сознание вонзались ледяные иглы чистого, беспримесного ужаса.

Я видел убийство со стороны. Был фрактальным отражением убитого себя. Находился с ним в одном теле одновременно. Был убиваемым и наблюдателем в одном теле, в одном мгновении.

Я потерял связь с реальностью.

Мой мозг бешено задергался на раскалённой пружине, желая оторваться от позвоночника и улететь так далеко, как только возможно — лишь бы не испытывать этот когнитивный ад раздвоения.

И в момент, когда второй я у стены наконец рухнул, я — настоящий — поймал его прямой, мёртвый взгляд.

От этого взгляда мои ноги сами подкосились.

А в голове, поверх звона в ушах и гула надвигающейся пустоты, тихим, но абсолютно чётким шёпотом прозвучало:

«Помоги нам»

Очнулся от воды — холодным кулаком она ударила в моё лицо. Надо мной, затмевая раскалённое солнце, нависал тревожным утесом Небигудинов с пустым жестяным стаканом.

Голова гудела адской болью. Отстранённо подумал, что воду дал священник, а я лежу в пыли у порога лазарета.

Мне помогли встать, — и тут же усадили в жёсткое анорексичное кресло, неопределённого бурого цвета, с высокими подлокотниками. В другой ситуации на них было бы неудобно опираться, но сейчас я, трясущийся всем телом, вцепился в них, как утопающий в последний обломок корабля.

Я плохо видел, — словно сквозь полиэтиленовую плёнку, — и образы вокруг никак не хотели принимать чётких очертаний, — но даже так, я упрямо смотрел в ту сторону, где недавно произошла казнь.

Однако фокуса зрения хватило, чтобы понять одно: никакой кирпичной стены там нет. И уж тем более - трупов.

Просто куча то ли тряпок, то ли мусора неизвестного сорта.

В руку сунули стакан и заставили выпить.

Горькая вода, тёплая, как моча.

Сознание не спешило вернуться из горячечного тура.

Снова - Небигудинов, вглядывается.

Хочу отмахнуться — кажется, даже получается, — но мускул не дрогнул. Всё лишь в воображении.

Дурной шум вдалеке напоминает колку дров, грубый и настырный.

Хочу отмахнуться и от него - вроде получилось мотнуть башкой.

Как же громко… Голова взорвётся. Остановите. Остановите! Я замычал.

- Добреев! Добреев, твою мать! Пей ещё! - снова стакан. – Вот так, давай. Ты перегрелся, отец? Глаз один посинел, что твоя слива. Смотреть нельзя, душа дребезжит. Давай-давай, глоточек за бюро, глоточек за вагончик. Ну же, Добреев, что за…

С громким воплем меня вывернуло. Я перегнулся через кресло набок и возвращал наружу содержимое желудка. Как долго длилась эта процедура - сказать было сложно, - но остановился я только когда закончилась даже желчь.

Стало легче.

Святой отец стоял поодаль, наблюдая. Я ждал презрения или ненависти — но его взгляд оставался ледяным, как отражённый лунный свет.

Он снова налил этой бурды в жестянку и дал мне сам. Моя слабая попытка отказаться осталась без внимания.

- Пей. – Голос словно древний сталагмит, треснувший в глубине пещеры. – Станет легче.

- Ты это видел? – Отпив и почувствовав себя чуть крепче, я сразу обратился к Небигудинову, игнорируя военного. – Ты это видел? – Голос хрипел и срывался, но надо было пересилить себя. Потрясение было чрезмерным.

- Падение три из пяти. Лужа под креслом пятерка. Тут все это видели. – второй цирюльник не показывал виду, что его сильно обеспокоило происшествие, но общее напряжение от меня, конечно, не укрылось. – Как долго прикажете жить?

Возвращая священнику кружку, я проверил силы и аккуратно поднялся, опираясь на кресло.

Оно было старое, убитое — сиденье протёрто до пружин. Высокая спинка, облезшая до тёмной, изогнутой доски толщиной в палец, потемнела от пота, солнца и чёрт знает чего ещё.

- Жить буду. Без деталей. – Ноги подло дрожали, но обещали не подводить. Всё ещё плохо видя одним глазом, я решил осмотреться.

Мы оказались на заднем дворе лазарета, кое-как огороженном кирпичным забором. Местами он переходил в сетку-рабицу с колючкой, халатно вмонтированную в цемент. В ограде зияли широкие дыры, заваленные покрышками, стволами деревьев и прочим хламом, что попадался под руку местным обитателям.

В одном конце двора — распахнутые настежь ворота. Одна створка никогда уже не закроется, провиснув на верхней петле. Вторая была подперта камнем и привязана толстой бечёвкой к осине неподалёку. Зачем тогда вообще было огораживать двор — оставалось загадкой.

Под ногами — земля. Лишь узкая бетонная дорожка окаймляла здание да небольшая залитая площадка, на которой стоял грузовик. У того когда-то был брезентовый кузов, а теперь — голая деревянная платформа без бортов, с тощими стойками по углам. На ней — нищая груда разбросанного скарба. Судя по всему, обитатели этой кирпичной юдоли собирались в путь — по грунтовой дороге, уходящей за поворот.

Людей в военной форме я не видел. Только оборванцы. И мужчины, и женщины выглядели оголодавшими, в грязных обносках, давно забывших о горячей воде и мыле. В их опустевших взглядах засела тупая ненависть, перемешанная со страхом.

И естественно, венчал этот сброд своим одухотворённым величием Святой отец — в брюках карго, жёлто-мазутной майке и с ледяным лицом. Иссохшим, как язык пустыни.

Рядом, успокоившись, ждал моих команд Небигудинов — готовый ко всему.

Главная опасность работы цирюльника — не метафорические «травмы души», а самые что ни на есть физические травмы и смерть во время проведения óбрива.

Что происходит в сюжете — то отпечатывается на теле в реальности. Пуля, побывавшая в вымышленном сердце, оставит на грудной клетке живой синяк размером с кулак. Падение с литературной скалы отзовется трещиной в реальных ребрах. А смерть персонажа… ну, о смерти лучше не думать. Просто знай: если умрешь в тексте — не проснешься за письменным столом в бюро.

Добавьте к этому химическую бурю в мозгу от нейротрансмиттеров — ту самую, что стирает границу между «я» и «персонаж», — и картина профессиональных рисков становится полной. После особенно тяжелых миссий некоторые цирюльники навсегда остаются немного другими. В их взгляде поселяется чужой отблеск, а в речи проскальзывают обрывки несвойственных им интонаций. Мы называли это «ценой чернил». Бюро, разумеется, говорило о ранней пенсии, повышенной индексации и дополнительной порции молока в столовой. Молоко, надо сказать, было отвратительным.

В прошлых мероприятиях мне доводилось быть раненым. Ощущать, как по живой плоти ползет холодок вымышленного лезвия. Один раз я чуть не истек кровью от пореза, нанесенного бумажным антагонистом в детективной повести — пришлось экстренно эвакуироваться, и три недели я ходил с тугой повязкой на предплечье, будто меня и вправду резанули. Но то, что произошло сейчас… было иным. Это не было случайной травмой в ходе работы. Это был выстрел. Прицельный, рассчитанный.

Автор знал. Каким-то образом он узнал, что мы явимся. Что явлюсь именно я. И миссия, спланированная как рутинный óбрив, превратилась в ловушку. Не пассивную яму, в которую мы свалились, а активную, яростную. Здесь с нами намерены играть. Как кошка с мышками, уже откусив им половину хвоста и наблюдая за судорожными попытками убежать.