Справедливость для всех (СИ) - Николаев Игорь Игоревич

Нынешний Молнар, названный при рождении диковинно, «по-старине», Ауффартом, еще в отрочестве дал самому себе слово, что не детям, но хотя бы внукам передаст настоящий, хороший замок. Пусть даже сиротский «треугольник», но чтобы не стыдно было. А там, глядишь, мелкими шажочками к приставке «аусф» дойти получится… Сами рассудите, какой ты, к чертям свинячим, аусф, если живешь в простой башне, пусть она сама по себе велика и надежна как маленькая крепость? Не благородный ты господин, а сплошное недоразумение!

Хорошо, когда у достойного человека есть добрая, светлая мечта. Сие облагораживает, возвышает и наполняет жизнь смыслом. Однако Ауффарт за минувшие годы не сказать, чтобы преуспел в намерениях и, откровенно говоря, начал задумываться, уж не проклято ли уважаемое семейство?.. Думы со временем превращались в уверенность, особенно теперь, когда эпически, с невероятным позором, кончилась неудачей попытка ущемить гнусный свиногородишко. Помимо чистого убытка в виде показавшего дно сундучка с монетами, пострадала и репутация — сосед, готовый отдать за нестарого еще барона дочку, внезапно стал вилять, как рыба на слабой леске, брать отсрочку за отсрочкой, так что помолвка незаметно переехала на посленовогодье, а свадьба и того дальше, в туманное и неопределенное «когда-нибудь…».

Пиршественный зал, он же по совместительству большая комната для любых надобностей, кои могут возникнуть, был прост, по-настоящему велик в размере и обставлен с провинциальной роскошью. Поколения более-менее удачливых владетелей тащили в башню все, что, по их мнению, представляло какую-нибудь ценность. С течением времени что-то продавалось, обменивалось, дарилось, утрачивалось иными способами. Остальное — оружие, более-менее целая мебель, шпалеры, красивые занавеси — висело, стояло и лежало, символизируя. В окружении этого кавардака пило и жрало десятка полтора мужчин характерной наружности, из тех, что даже за пиршественным столом не убирают кинжал из-под руки, а также не снимают поддетый жилет из толстой кожи со вшитым кольчужным полотном. Женщин было всего ничего, и те служанки. Почтенная матушка Молнар не изволила почтить вульгарную гулянку присутствием и хворала в собственных покоях. Пиршество, находясь под гнетом описанных выше обстоятельств, а также страдая от нехватки культурного содержания, быстро вырождалось в скверную пьянку, из тех, что заканчиваются плохо, совсем плохо.

— Скоты, — пробормотал барон в такт невеселым думам. Его расслышали, однако никому в голову не пришло интересоваться, кого именно помянул недобрым словом господин. После фиаско с Фейханом господин частенько срывался на ком угодно и без предупреждения.

— Хлевные твари, — добавил Ауффарт, считая в уме приданое, которое растворялось, как ложка патоки в ковше воды.

Двенадцать полос пахотной земли, что дают в хороший год не меньше трехсот «крючных» мешков доброго зерна. Три мельницы, все по давним обычаям под хлебным оброком. «Земля под лугом», то есть полторы сотни возов сена. Кровать с пологом, семь пар больших простыней, накидки для купания, кружевные вуали, полторы дюжины рубашек из тонкого полотна…

— Скоты, — вновь прошипел барон с неподдельной свирепостью и всерьез задумался, ища утоление вспышке злобы, не повесить ли шута. Повесить хоть кого-нибудь!

Но тут к хозяину подбежал один из слуг, склонился над ухом, быстро зашептал с видом человека, удивленного донельзя и гордого от привилегии сообщить первым нечто крайне занимательное. Барон в лице не изменился, но кубок сжал так, что металл вроде бы чуть смялся.

— Веди, — кратко приказал Ауффарт, отбрасывая пустой сосуд, не заботясь о сохранении фамильной ценности. Служанка упала на колени, спеша подобрать кубок и скрыть от господской злобы.

Видя, что происходит какое-то разнообразие, пирующие один за другим отвлекались от вина и жратвы. Затихла песня, исполняемая с душой, но без рифмы и прочих атрибутов. Стало хорошо слышно, как воет предночной ветер в каминной трубе, и трещит под натиском огня сырое дерево. Баранья нога шкворчала, подгорая. Служанка уронила кувшин, разбила его и жалобно пискнула, ожидая наказания. Впрочем всем было не до нее. Храпел под лавкой упившийся до розовых свиней попик, одновременно и падкий, и слабый на хмель. Не ощутив важность момента, за окном, занавешенным плотным одеялом, немузыкально проорал слабопоротый шут:

Еще где же это видано,

Еще где же это слыхано,

Чтобы курочка бычка родила,

Поросеночек яичко снес⁈

Звук оплеухи прервал стихоплетную экзерцию. В самый раз, потому что не слишком затуманенные алкоголем уши теперь могли расслышать шуршание быстрых шагов по утоптанному сену, коим засыпан был башенный пол. Гостей полагалось как-то представить, однако пришли они без свиты, знамен и достодолжного провозглашения, к тому же под надзором башенных охранников, поэтому старший слуга, далекий от куртуазного этикета, отрапортовал просто:

— Эти. Ну, вот.

«Этими» оказались две персоны в длинных плащах с капюшонами, одинаково высокие, одна фигура широкая в плечах, как настоящий воин, другая потоньше, изящнее. Барон уже знал, кто явился в башню этим вечером, пройдя сквозь промозглый туман, не убоявшись призраков, что танцуют в последнюю ночь осени под мертвенным светом луны. И лихих людей, которые бывают опаснее любой нечисти. Ауффарт выпрямился, опустив руки на подлокотники, внешне расслабился, как положено господину собственного дома. Тому, кто волен распоряжаться жизнью и смертью всех зашедших погреться у очага.

Визитеры откинули капюшоны, синхронно, чуть ли не единым движением. Свита барона в массе своей не отличалась быстротой ума, поэтому для большинства явление образов незваных гостей стало неожиданностью. Вино еще не успело затмить разумы, во всяком случае, полностью, так что над столами раздавались недоуменные возгласы. Барон их, конечно же, не слушал, внимательно глядя на странную пару, которая либо совместно тронулась умом, либо… нет.

Ауффарт смотрел на гостей, гости смотрели на него. Они видели мужчину лет тридцати, однако кажущегося несколько моложе из-за отсутствия склонности к обжорству и винопитию. Молнар был высок, плечист и, как большинство представителей военной аристократии, пусть даже провинциальной, казался представителем иной расы по сравнению с обычным крестьянином. Лицо дворянина было малость простовато, лишено утонченности, характерной для приматоров, глаза поставлены слишком близко, скулы округлые, рот узковат и губы вытянулись вперед. Под глазами у барона легли полоски синяков, так что казалось, будто Ауффарт пользуется косметикой, подводя нижние веки. В целом, несмотря на определенные изъяны, Молнар из Молнаров производил неплохое впечатление. С таким лицом — не слишком симпатичным, но и не уродливым, лишенным природной красоты, однако и не отталкивающим — хорошо быть купчиной или ростовщиком, располагая к себе с первого же взгляда.

Ауффарт же смотрел на двух людей, которые занимали, пожалуй, второе и третье места в списке тех, кого барон самолично освежевал бы, не побрезговав осквернить благородные шуйцу и десницу. На темноволосого, коротко стриженого мужчину с тонкой нитью шрама от виска до челюсти. Рана в свое время была удивительно хорошо зашита и легко затянулась, не изуродовав бойца, скорее придав скуластому лицу еще большую выразительность. Под левой рукой шрамированного тянулась длинная рукоять сабли с ярким камнем в оголовье — специфическое, «городское» оружие, вкупе с отсутствием доспехов сразу выдающее род занятий владельца.

Ауффарт перевел взгляд на второго человека в плаще — женщину, чья голова была вызывающе непокрыта, и короткая коса темно-рыжего цвета опускалась к левому плечу. Лицо визитерши барон хорошо помнил, только в прошлую их встречу глаза спутницы проклятого карлика не светились отраженным светом, как у оборотня. И… да, кажется, ранее дьявольская стерва носила длинный меч, теперь за поясом ждал своего часа боевой молот, небольшой, без всяких украшений, однако характерно ношеный. Опытный взгляд сразу отметил бы, что эта вещь — отнюдь не безделушка для красоты и солидности, чекан побывал в разных делах, и владелец не пренебрегал воинскими упражнениями.