Тайна Паганини - Александрова Наталья Николаевна

Опять-таки из мамулиных телефонных разговоров я узнала, что Юрка, как она его называла, ушел к какой-то своей бывшей коллеге, которая приняла его из жалости, как говорила мамуля, кормит его, поит, одевает, дура такая. Ну, с виду, конечно, она страшная, просто мымра, так что ей хоть какой муж сгодится.

А через несколько лет от общих знакомых мамуля узнала, что проект Юрия оказался чрезвычайно успешным, его купила крупная компания и взяла его на работу не просто рядовым служащим, а какой-то шишкой. И он даже получил какую-то солидную премию, и показывали его в новостях по телевизору, тут уж я не удержалась и посмотрела. А мамуля только ахнула, до чего ее бывший преобразился. Костюм дорогой, вид уверенный, и говорит звучным, хорошо поставленным голосом, а раньше и двух слов связать не мог.

И рядом с ним та самая мымра, бывшая его коллега, которая его из жалости подобрала. И такое на ней платье, и такие на ней туфли, а Юрий ее за все благодарит в эфире – за поддержку, за понимание и за то, что она одна в него верила.

Тут мамуля не выдержала и выключила телевизор.

Единственная хорошая новость заключалась в том, что той, первой жене, тоже ничего не обломилось, поскольку сын Юрия уже достиг совершеннолетия.

Мамуля недолго переживала и быстренько снова вышла замуж, у нее уже был кое-кто на примете.

Но это уже совсем другая история, потому что мне пора было выходить.

Нотариальную контору я нашла без труда, но чуть опоздала. Всего-то минут на десять, но женщина в приемной нотариуса посмотрела на меня с таким холодным презрением, что я сразу поняла, что именно с ней мы говорили по телефону.

Она забрала мой паспорт и велела ждать, Михаил Михайлович вызовет…

Я пожала плечами и села в сторонке. В приемной были люди – старушка с дочкой, по которой видно было, что лет через пятнадцать она станет точно такой же старушкой, крупный мужчина делового вида – этот, скорей всего, за доверенностью. На противоположной стороне сидели две девицы. То есть девицей можно было назвать только одну, по ней понятно было, что она молодая, вторая же была гладкая, высокая – как говорят, видная из себя.

И всего у нее было много: волосы пышные, прокрашенные дорого, аж в три оттенка (примерно знаю, сколько такое стоит, у меня на это ни денег, ни времени нету), черты лица крупные, макияжа на этом лице многовато, но зато все ярко и броско. Помада малиновая, маникюр того же цвета, и парфюм такой резкий, что у меня защипало в носу, хоть я и была на другой стороне комнаты.

Вторая была помоложе, похудее и малость побледнее, но все равно они были похожи – значит, сестры.

Одеты обе были… не то чтобы шикарно, скорее вызывающе. На меня они посмотрели с одинаковой брезгливостью, затем девица помоложе наклонилась и что-то громко зашептала сестре. Я уловила два слова: отстой и убожество.

Я опустила глаза и глубоко вдохнула сильно ароматизированный воздух. Захотелось чихнуть, но я удержалась.

Девицы шептались, одна хихикала, вторая, то есть первая, что-то грозно ей выговаривала.

Маловероятно, что они просто обсуждают постороннюю, – такое поведение свойственно исключительно школьницам, а эти двое школу давно окончили.

Значит, они меня знают. Вот интересно, а я понятия не имею, кто они такие. Но если принять во внимание, что мы находимся в нотариальной конторе, то… Знаю, это дочери моего отца!

Ну да, говорила уже, что родители развелись, когда мне было пять лет, а через некоторое время отец женился и у него родился ребенок. Так, мне сейчас тридцать два, минус пять, точнее, шесть лет, – значит, этой, из себя видной, двадцать шесть.

А кажется старше…

Тут я сообразила, что не время сейчас злопыхать, а лучше как-то наладить отношения с этими двумя.

Сестрички, значит. Единокровные. То есть мы все трое – внучки дедушки Ивана Федоровича, наследство он оставил нам.

И только я собралась было подойти к ним и представиться, как из динамика послышался голос:

– Карповы, можете войти!

Я не ошиблась, девицы вскочили и бросились в кабинет, причем старшая возле двери оттерла меня плечом и проскочила вслед за сестрой, та шустро успела первой.

Нотариус был мужчина за пятьдесят, совершенно лысый, но с бородой. Он окинул нас внимательным взглядом, пригласил садиться, затем надел очки и прочитал завещание.

Дед, будучи в здравом уме и твердой памяти, завещал все свое движимое и недвижимое имущество троим своим внучкам: Светлане, Анне и Марии Карповым.

Далее шли подробности.

Трехкомнатная квартира на канале Грибоедова со всей мебелью и картинами завещалась Анне.

«Золотой треугольник! – мелькнула у меня в голове мысль. – Сколько же стоит эта квартира?»

Загородный дом в поселке Мухино с участком двадцать соток завещался Марии.

«Мухино! Это же самое престижное место на Карельском перешейке! Там участки буквально золотые!»

И наконец, квартира в Кравцовом переулке площадью семьдесят два квадратных метра завещалась Карповой Светлане Анатольевне, то есть мне.

Квартира? Мне?

Эти двое выглядели недовольными, лица у них вытянулись. Ну ничего себе, а чего они ожидали?

Нотариус зачитал еще что-то, потом спросил, все ли понятно и есть ли вопросы.

– А Кравцов переулок – это где? – спросила я.

– Это возле Сенной площади, – ответил нотариус, – Петербург Достоевского…

И улыбнулся чуть виновато.

– Дыра, в общем! – сказала сестрица Анна.

– Убожество! – согласилась сестрица Мария.

И они обе рассмеялись.

Я решила не обращать внимания. В конце концов, в данный момент у меня вообще нет никакой жилплощади, меня собственная мать из квартиры попросила, так что какое ни есть, а все же жилье. Мое, между прочим, собственное.

Мы подписали еще бумаги, заплатили какие-то деньги, и две сестрицы ушли, тихо переругиваясь. А мне нотариус дал заклеенный помятый конверт, в котором чувствовалось что-то тяжелое. Еще сказал, что ключи от квартиры я могу получить от управдома, он ему позвонит, если я поеду туда прямо сейчас.

Я решила не откладывать и согласилась, все равно отгул на работе взяла.

Снова я ехала в метро и думала о своей жизни. Казалось бы, люди разводятся, снова женятся, заводят еще детей, а потом как-то все это совмещают.

Вот со мной в школе училась Ленка Сударушкина, так она каждое лето ездила к отцу в другой город, куда-то за Урал. И рассказывала, что есть у нее там брат и сестра. И она с ними дружит, постоянно переписывается и перезванивается, а на зимние каникулы они приезжали в Питер, и Ленка носилась с ними по городу как угорелая. И ее мать с новым мужем не имели ничего против.

А у меня получилось, что сестер своих по отцу я сегодня увидела впервые. Ну, другое дело, что они мне не понравились, да и я им тоже, но все-таки это как-то неправильно.

Дело в том, что когда мне было двенадцать лет, отец исчез. Как это ни странно звучит. Просто исчез: будто бы шел с работы, а до дома не дошел, пропал по дороге.

Как я уже говорила, с отцом ни я, ни мамуля не общались, поэтому узнали мы о его исчезновении только через месяц, когда не пришли очередные алименты. Хоть и были они небольшие, но все же деньги. Мамуля к тому времени жутко зла была на отца, потому что алименты не только не увеличивались с годами, но даже существенно уменьшились.

Потому что буквально за полгода до своего таинственного исчезновения отец развелся со своей второй женой, и та тут же подала на алименты. Сами понимаете, деньги теперь полагалось делить на троих, а не на одного ребенка.

Снова слышала я от мамули ненормативную лексику, но она быстро успокоилась, потому что у нее был уже муж.

Этого я помню, здоровый такой мужик, крупный, плечистый, голос громкий, как пароходная сирена, рукой махнет – и обязательно что-нибудь уронит, разобьет или сломает, мать вечно на него шикала. Работал он инженером в какой-то организации – не то мосты проектировал, не то промышленные здания.

Ко мне никак не относился – кажется, он меня просто не замечал, как мелкую букашку. Звали его Олег. Деньги какие-то в дом он приносил, но, по выражению мамули в телефонной беседе с подружкой, был серый как валенок.