Боярский сын. Отрок (СИ) - Калинин Алексей

Голиаф исчез в облаке пыли, огня и воющего ветра.

А Мезинцев на трибуне даже не перестал жевать свой сухарик.

Через секунду из эпицентра магического шторма вылетела огромная лапа. Она схватила мага земли за лицо и просто… вдавила его голову в пол. Бум! — голова парня ушла в бетон сантиметров на десять.

Затем Голиаф прошел сквозь стену огня. Его штаны дымились, волосы на теле сгорели, но на лице застыла жуткая, неподвижная маска восторга. Он поймал огневика за обе руки и резко дернул в разные стороны.

Я зажмурился на секунду, услышав мокрый звук рвущейся ткани… и не только ткани.

Последний боец, воздушник, попытался взлететь, используя свои вихри, но Голиаф подпрыгнул. Мать его, двухметровый мутант прыгнул вверх на три метра, как какой-нибудь ниндзя-переросток! Он поймал летуна в воздухе за лодыжку и с размаху приложил об пол, как пыльный ковер.

В зале воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым, сопящим дыханием победителя и тихим бульканьем пива в кружке Мезинцева. Шесть тел валялись по всей арене в самых причудливых позах.

Голиаф обернулся к Мезинцеву и ударил себя кулаками в грудь, издав победный рев, от которого у меня чуть не вылетели барабанные перепонки.

— Хорош, чертяка! — Мезинцев поднял кружку, салютуя своему монстру. — Завтра пришлю тебе еще десяток «тренажеров». Кушай, расти большой, скоро нам на Суд чести. Порадуешь императора свежей расчлененкой.

Я осторожно потянул Мизуки за рукав, подавая знак уходить. Мы скользнули обратно в вентиляцию, бесшумно, как тени забытых предков.

Только когда мы оказались за периметром поместья, я позволил себе выдохнуть.

— Ну и хмырь этот Голиаф, — проворчал я, отряхивая худи от пыли. — Читерство в чистом виде. Мезинцев вкачал в него столько химии, что он теперь наполовину периодическая таблица Менделеева.

— Елисей-сан, это цто-то другое, — Мизуки была бледнее обычного, её глаза лихорадочно блестели. — Его плоть… она мертвая и зивая одновременно. Твой нож… ты уверен, цто он пробьет такую скуру? Он зе поцти как Курганный Мертвяк, только быстрее и с мозгами.

Я остановился и достал из кармана флакон с золотистым эликсиром Морозова. Поболтал жидкость, наблюдая, как она лениво переливается под светом луны.

— Знаешь, Мизуки, в чем главная проблема больших парней? Они слишком верят в свою непобедимость. Они привыкли, что все отлетают от них, как горох от стенки. Но Голиаф — не стенка. Он механизм. Сложный, дорогой, перекачанный магией и алхимией. А у любого механизма есть предохранители.

Я ухмыльнулся, и в этой улыбке не было ничего от восемнадцатилетнего боярского сына.

— Мезинцев выставил против меня танк. Что ж, придется мне стать кумулятивным снарядом. У меня есть неделя, чтобы научиться бить не по нему, а сквозь него. Погнали домой, надо потренировать «мелкую моторику».

Мизуки посмотрела на меня, и в её взгляде страх медленно сменился чем-то похожим на азартное предвкушение.

— Я домой. Меня родители будут искать, — ответила она.

— Тебя подвезти?

— Нет, я быстрее так доберусь.

— Ну, тогда до завтра.

Она коротко кивнула и растворилась в ночи, а я направился к своей «Ладе», прикидывая в уме, сколько сил мне понадобится, чтобы превратить Божественное Танто в идеальное сверло для этой бетонной туши.

Схватка обещала быть потной. Однако, волков бояться — в лес не ходить. А мне не хотелось бояться волков.

Глава 18

Ну и какого хрена субботнее утро началось не с кофе? Не с деликатного пения птичек за прозрачным окном? И не с нежных, пробуждающих поцелуев, на которые я, признаться, имел полное право рассчитывать после весьма насыщенной ночи!

Я ведь старался почти всю ночь! Я ведь трудился, а утро…

Оно началось с того, что в мою уютную, пропитанную запахами дорогих благовоний и женского парфюма опочивальню вломились три всадника локального апокалипсиса. Мой неугомонный братец Яромир и два неразлучных клоуна из рода Рязанцевых — близнецы Борис и Всеволод.

Я сладко дрых, глубоко зарывшись в пуховые подушки и восстанавливая потраченную энергию. Тело после всех перегрузок требовало покоя, и я честно ему этот покой предоставлял. Но когда у моей кровати нарисовалась эта троица, покой закончился.

— А ну, подъём! Подъём, жопа ленивая! — раздался рёв Яромира вместо крика петуха.

Должен заметить, что рёв получился гораздо надрывнее, чем птичий.

На мою вежливую, но твердую спросонья просьбу отвалить в туман и потихоньку, на цыпочках, смыться куда-нибудь в район канадской границы, эти отморозки ответили радикально.

Меня тупо стащили за ноги с кровати! Я даже сгруппироваться не успел, как на мою сонную, голову обрушилось целое ведро ледяной воды! Причем, судя по хрусту льдинок, воду они специально выдерживали в холодильнике. Или добавили льда перед экзекуцией!

Ядрёна медь! Челюсти свело так, что аж зубы клацнули!

Дыхание сперло, сердце сделало сумасшедший кульбит и забилось где-то в горле. Вода залила глаза, растеклась по груди, заставляя мышцы рефлекторно сжиматься от собачьего холода.

Вот тут планка у меня окончательно и бесповоротно упала. Я подскочил на месте, отплевываясь от ледяной воды, готовый голыми руками вырвать кадыки всем троим и засунуть их им же в… В общем, убить быстро и с особым цинизмом.

Но хрен там плавал!

Мои лодыжки внезапно спеленали толстые, жесткие корни, которые, мать их за ногу, с мерзким скрипом прорвались прямо сквозь дорогой дубовый паркет, пущенные деревянной ножкой кровати! А с резного подголовника, как живые анаконды, сорвались две зеленые, покрытые шипами лозы и живенько, с профессионализмом заправского бандажника, стянули мне запястья за спиной.

Две девахи — те самые горничные, которые весьма продуктивно ночевали со мной этой ночью, моментально оценили масштаб трагедии. Они синхронно взвизгнули, натягивая на себя одеяло, затем подхватили разбросанные шмотки и благоразумно порскнули за дверь с грацией испуганных ланей, сверкая аппетитными голыми попками.

Всеволод проводил их маслянистым взглядом, цокнул языком, подмигнул ржущему Яромиру и с ухмылочкой поинтересовался:

— Слышь, Ярик, а как вон та, рыженькая, в постели? Огонь, пламя страсти, или так, тлеющие сырые угли? А то у нее глазищи такие… с огоньком.

Я дёрнулся, но опять без толку. Корни и лоза держала крепко.

— Сволочи! А ну отпустите!

— Ага, сейчас, только шнурки завяжем, — последовал ответ.

Растениеводы хреновы! Новая попытка подёргаться не принесла ровным счётом никаких результатов.

— Отпустите, я сказал! Засранцы! Всех убью — один останусь!

Рязанцевы скалились, контролируя свои флористические фокусы. От их подрагивающих пальцев исходило едва заметное изумрудное свечение. Мне оставалось только бессильно дергаться, стискивая зубы, показывать им язык и отчаянно пытаться плюнуть хотя бы одному из этой троицы точно в глаз. Увы, не долетело. Снайпер из меня спросонья оказался так себе, плевок обидно шлепнулся на ковер.

— Остынь, братуха! — заржал Яромир, утирая выступившие от смеха слезы и глядя на мои попытки изобразить взбешенную гусеницу. — У тебя через неделю Суд чести! Тебе нужна нормальная, жесткая боевая подготовка, а не возня в перинах с девками! Мы пришли делать из тебя идеальную машину для убийства!

— Я вас сейчас в удобрения превращу, агрономы недоделанные! — прорычал я и послал их по всем известному, древнему и очень эротическому маршруту, пообещав попутно засунуть эти самые лозы им в самые неожиданные места.

Они не обиделись. А чего им обижаться? Они просто дёрнули пальцами и меня здорово так приложило о пол. Путы не ослабели, но теперь они перестали держать меня в воздухе. Я валялся спелёнатый, как буйнопомешанный в лазарете. Более того, эти отбитые садисты просто потащили меня, связанного по рукам и ногам, прямо по полу в сторону выхода.

Ковер безжалостно натирал спину, я матерился сквозь зубы, обещая им страшные кары. На шум из кухни прискакала Матрёшка. Увидев, как барина, с которого до сих пор капала вода, волокут ногами вперед два хихикающих лба, она запричитала, всплеснула руками, роняя кухонное полотенце, и попыталась броситься на амбразуру, словно грудью на пулеметный дот.