Боярский сын. Отрок (СИ) - Калинин Алексей

Кровь хлестала фонтанами, заливала глаза, лилась по рукам, ногам. Мы рубили, рвали и сжигали их заживо. Воздух в часовне гудел от воя, хруста ломающихся хребтов и удушливой вони паленой шерсти.

Но оборотней было слишком много. Их «сходка» оказалась на редкость представительной — со всей округи сбежались. Мы завалили три десятка, но новые твари лезли и лезли из всех щелей, одурманенные запахом нашей крови.

Демьян всегда был быстрее меня, но в тот раз он совершил ошибку. Крошечную, микроскопическую ошибку — поскользнулся на кишках убитого вожака. И этого мгновения хватило.

Огромная черная тварь с разодранной пастью вцепилась ему в плечо. Звук рвущейся живой плоти и хруст ключицы я вряд ли когда позабуду.

Я уничтожил того оборотня на месте, но было слишком поздно.

Оборотничий яд — это жесть в чистом виде. Противоядия от него не существовало. Никакая магия не могла его выжечь. Укус высшего оборотня в полнолуние выедал человеческую душу за считанные минуты, превращая воина в безмозглую, алчущую крови химеру.

Демьян упал на колени, судорожно зажимая рану, из которой хлестала чернеющая на глазах кровь. Его лицо уже начало сереть, скулы вытянулись, а глаза… глаза начали наливаться хищным желтым светом.

— Елисей… — прохрипел он, и его голос уже сорвался на утробный звериный рык. Мышцы на его шее бугрились, кости перестраивались под новую форму с тошнотворным треском. — Не дай мне… не дай стать одним из них. Бей, брат. Бей! Слышишь⁈

Я стоял над ним, тяжело дыша, весь покрытый черной кровью и ошметками гнилой плоти. Эликсир всё еще бурлил в венах, требуя убивать, крушить и рвать, но мои руки вдруг стали тяжелыми, как свинец.

Убить врага — это работа. Убить брата, который только что прикрывал твою спину…

Но я видел его глаза. В них еще билось то самое, человеческое сознание, запертое в клетке превращающегося монстра. Ужас от осознания того, что через минуту он набросится на меня.

И как будто не было сотен дней, проведённых вместе. Как будто не было множества оставленных за плечами трупов врагов. Скоро его мозг превратит тело в жадную до человеческой крови тварь. А луна станет его триггером.

Многих ведарей поджидал такой конец, поэтому мы сразу были готовы умереть при попадании яда от укуса в кровь. Потому что укушенный ведарь опаснее обычного оборотня. В два, а то и в три раза опаснее. Такой твари нельзя находиться в мире, иначе пострадает очень и очень много людей.

И я ударил. Один точный, милосердный удар. Отсек ему голову своим клинком, прежде чем яд окончательно осквернил его разум.

Я резко открыл глаза, возвращаясь в реальность лаборатории Морозовых. Воздух здесь был чистым, пах стерильностью и химикатами, а не кровью и мокрой шерстью. Мои пальцы, побелевшие от напряжения, судорожно сжимали пробирку с золотистой жидкостью.

Да, я как никто понимал Мизуки. До конца, до самой глубины понимал, что она чувствовала там, в грязном подвале Балашихи, когда вонзала сталь в Якорь Курганного Мертвяка. В тело Сергея Косматова. Косматов просил о том же, о чем просил Демьян много лет назад. Об освобождении.

Эта маленькая японка взяла на себя тот же свинцовый груз, который я нес всю свою прошлую жизнь. Сделать то, что должно, даже если потом этот звук ломающихся костей будет преследовать тебя в каждом сне. Она проявила милосердие воина — самую жестокую и чистую форму милосердия.

Я криво, невесело усмехнулся, пряча эликсир во внутренний карман, ближе к сердцу.

— Выпьем за тех, кто ушел непобежденным, — тихо произнес я в гулкую пустоту лаборатории.

Через пять дней я выйду на Императорскую Арену. И теперь я точно знал, что буду драться за то, чтобы в этом мире таким, как Косматов или Демьян, больше не приходилось просить о смерти.

Глава 17

Вечер подкрался незаметно. Я сидел в своей комнате, вертел в пальцах заветный флакончик с золотистым эликсиром, сваренным в морозовских подземельях, и размышлял о бренности бытия.

Секьюрити у нас, конечно, мое почтение. Гордей после моего нагоняя превратил особняк Ярославских в гибрид Форта-Нокс и бункера параноидального диктатора. По периметру бродили хмурые лбы с тепловизорами, магические щиты гудели так, что у меня аж пломбы в зубах резонировали, а муха, вздумай она пролететь над забором, обязана была бы предъявить пропуск с голограммой. Иначе кердык и отстрел половых органов!

По крайней мере, я так думал.

Лёгкий, почти неразличимый шелест со стороны приоткрытого окна заставил меня рефлекторно напрячься и пустить по руке живицу. Я не стал дергаться, как девица при виде призрака, лишь чуточку скосил глаза.

Из уличной прохлады, словно соткавшись из самого мрака, в комнату бесшумно скользнула гибкая фигурка. Ни скрипа рамы, ни шороха подошв. Сигнализация на окне даже не пискнула, тупо проигнорировав вторжение.

Я мысленно поаплодировал хваленой охране Гордея. Ну просто браво, ядрёна медь! Завтра же выдам им всем по чупа-чупсу за бдительность. Пусть сосут, наяривают! Вот надо же так пропустить человека!

Ну и что, что этот человечек один из лучших в деле подкрадывания и слежки? Меня же могли поцарапать!

— Я так понимаю, стучаться в двери нынче вообще не комильфо? — лениво поинтересовался я, пряча флакон в карман и поворачиваясь к гостье.

Мизуки, затянутая в глухой тёмно-синий облегающий костюм, стянула с лица полумаску и виновато улыбнулась.

— Прости, Елисей-сан. Твои СБсники, конецно, хороси, но они смотрят только туда, куда их уцили смотреть по уставу. А я — ниндзя. Мы ходим там, где на уставы все наплевали.

— Утешила, ничего не скажешь. И зачем ты здесь? Решила проверить, не скучаю ли я в одиночестве перед сном?

Японка подошла ближе, её лицо стало серьезным.

— Предупрезден — наполовину воорузен, Елисей-сан. Я узнала, где Мезинцев дерзит своего бойца, которого выставит против тебя на Суде цести. Он тренируется в их родовом поместье. Я предлагаю навестить их и посмотреть, к цему тебе готовиться.

Я задумчиво потер подбородок. А девчонка дело говорит. Идти на Суд чести против неизвестного противника — это как играть в русскую рулетку с половиной барабана. Если мы сможем заранее срисовать его стиль, скорость и коронные фишки, мои шансы размазать этого утырка по Императорской Арене взлетят до небес.

— Рискованно, — хмыкнул я. — Но звучит как отличный план на вечер. Дай мне пять минут, переоденусь во что-нибудь менее пафосное. А то в боярском камзоле косплеить Бэтмена как-то не с руки.

— И ты дазе не похвались мою ловкость и умение обманывать стразу? — подняла бровь Мизуки.

— Ты ваще красава. Не хотел бы я иметь тебя врагом, — хмыкнул я в ответ. — И это… Будешь смотреть, как я переодеваюсь?

— Ну, ты зе видел меня голой? Так поцему бы мне не увидеть тебя?

— Может, я стесняюсь?

— Не стесняйся, — покачала она головой и улыбнулась. — Сказу по секрету, я не в первый раз так прохозу по дому Ярославских и… У тебя там всё нормально.

— Вот жеж ты… — поджал я губы. — Могла бы и заглянуть как-нибудь!

Да не, ну не может такого быть! Я бы почуял! Я бы понял!

— Да ты всё время занят. И в основном с двумя девусками, — хитро улыбнулась Мизуки.

Не почуял. И не понял…

Мою приметную рубиновую «Ладу» мы оставили за пару кварталов до вотчины Мезинцевых, припарковав её в неприметном тупике. Дальше пришлось топать пешком, чтобы не светить номерами и не привлекать лишнего внимания местной наружки.

Легенду придумали на ходу. Окраины элитных поселков всегда напичканы камерами, поэтому мы напялили на себя самый что ни на есть плебейский «кэжуал». Мизуки спрятала свои роскошные волосы под глубоким козырьком бейсболки и натянула объемную куртку, а я упаковался в широкое худи, надвинув капюшон по самые брови.

— Руку давай, — шепнул я, когда мы подошли к освещенному участку тротуара, который простреливался сразу двумя камерами на столбах.