Я не удержалась и подошла к нему. Он притянул меня еще ближе и усадил к себе на колени. Обнял меня так, словно закрыл от всего мира.
А еще Эрэйн хотел защитить меня от этой информации. Я видела это. Но я сама настояла — я хотела знать правду.
Он рассказал о супруге Кайдена — Каллисте, которая была фениксом. Но это я знала. О супруге Керрана — оборотнице кошки. О своей сестре, Кире, в которой проснулась ментальная магия древнего клана Змей — уничтоженного ещё его прадедом. Он рассказал мне о многоликой Аннабель.
Мы говорили долго.
А потом он рассказал о своём детстве.
Когда ему исполнилось восемнадцать и его сила полностью раскрылась, бывший император понял: сын слишком силён. Рано или поздно он вызовет его на дуэль.
Поэтому приказал отравить его, а тело выбросить в Гиблый лес, чтобы хищники разорвали его и не осталось следов.
Я сжала пальцы до боли.
— Я не умер, — спокойно сказал Эрэйн. — В том лесу жила девочка. Маленькая, чумазая, нелюдимая, ей было тогда около семи. Я назвал ее Аннабель. Ее тоже изгнали, потому что она не была как все. Она могла менять лицо. Принимать личину любого человека. Она выжила среди чудовищ. И спасла меня. Теперь она мне как сестра, — сказал он. — И я обязан защищать её так же, как защищал бы родную.
Потом он говорил о Кире. О девушках, которых его отец использовал и ломал. О тех, кому он теперь помогает.
Потом вспомнил ещё об одной женщине.
— У меня была личная провидица, Хормель. Демоница. Она помогала управлять Империей. Её предсказания спасали тысячи жизней.
— А сейчас? — тихо спросила я.
— Сейчас она отошла в Бездну. А этот дар перешёл пятилетней девочке, Шани. Но она ещё слишком мала. И не справляется. Но об этом ты знаешь.
Я кивнула ему, но сама молчала… просто сидела и слушала.
Передо мной был не просто император. Передо мной был человек, который выжил несмотря ни на что, которого предали, которого пытались убить. Который сам был оружием в руках отца — и сумел не стать чудовищем.
И я вдруг поняла, насколько огромную ношу он несёт. И насколько одиноким он, должно быть, был всё это время.
Я слушала его и внутри меня всё переворачивалось.
Десять лет. Почти десять лет он прожил в Гиблом лесу. Почти мальчишкой. С названной сестрой. В лесу, где выживают не сильнейшие, а самые отчаянные. Где каждый день может стать последним. Где нет ни трона, ни власти, ни слуг — только борьба за выживание.
Он был сыном императора. Наследником. Его растили в роскоши. А потом попытались отравить, выбросили умирать, как падаль.
И он выжил. Не сломался. Не сошёл с ума. Не превратился в чудовище. Хотя когда стала проявляться сущность, именно Аннабель была рядом и помогала ему оставаться человеком, когда он был в теле зверя. Она звала Эрэйна, не давая тому превратиться в хищника окончательно.
А потом был долгий путь, когда Эрэйн собирал сторонников. Искал тех, кто верил в другую Империю. Рисковал. Поднимал мятеж против собственного отца. Был, по сути, мятежником. А теперь сам страдает только уже от других мятежников.
И теперь… в глазах большинства он узурпатор.
Отцеубийца.
И никто не знает правды. Никто не знает, что его отец жив — заточён, но жив. Никто не знает, что родную мать Эрэйна убил его собственный брат по отцу.
Ройсберг — так звали того парня — слишком любил отца. Любил слепо. Безоговорочно. Верил каждому его слову, каждому обвинению, которое тот бросал в сторону Эрэйна.
А по сути, Ройсберг был слишком молод, чтобы увидеть истинное лицо своего отца. Слишком неопытен, чтобы понять, как тонко и умело им манипулировали. Для него отец был не тираном, не честолюбивым стратегом, не человеком, готовым пожертвовать собственными детьми ради власти. Для него он был кумиром и опорой.
И в этом была трагедия.
Потому что Эрэйна предательство уже коснулось. Он успел увидеть, как близкий человек, его родной отец, способен отдать приказ на убийство собственного сына. Он знал цену любви, замешанной на власти. Он слишком рано понял, что для их отца дети — не дети, а инструменты.
И что бывший император даже Эрэйна не собирался оставлять в наследниках, как говорил всегда и всем.
Потому что Эрэйн — бастард. Сын без имени. Без законного права.
Пока он был удобен — он был наследником. Сильным, перспективным, гордостью Империи. Но это «пока» всегда имело срок. Рано или поздно его отец всё равно взял бы законную жену. И сын, рождённый в официальном браке, стал бы единственным истинным наследником.
Эрэйн нужен был как весомое оружие в войне с Демонами, но и то… бывший император испугался его силы. Испугался в итоге, что если Эрэйн проявит себя на войне и выйдет героем, народ пожелает видеть на троне именно его. Бывший император не мог допустить такой популярности своего бастарда. Он должен быть лишь теневым оружием, рабом: сильным, но недостаточно; умелым, но не совсем.
И об этом Эрэйн узнал… уже умирая. Когда отец проткнул его грудь отравленным клинком, а потом и вовсе располосовал всю грудь.
Когда его тело, ещё тёплое, но почти безжизненное, сбрасывали в Гиблый лес — как ненужную вещь.
Предательство стало последним, что Эрэйн услышал перед тем, как его выбросили умирать.
И от этой мысли у меня внутри всё сжималось.
А Ройсберг ещё жил в иллюзии. И потому теперь они по разные стороны баррикад.
Какая невыносимая пропасть между двумя мальчиками, которых изначально превратили в оружие.
Я сидела и чувствовала, как у меня сжимается грудь.
Каким нужно быть сильным, чтобы всё это выдержать?
Сколько раз Эрэйн оставался один на один со своей болью?
Сколько раз делал выбор не из добра и зла — а из меньшего зла?
Эрэйн говорил спокойно. Почти отстранённо. Но я видела — это не равнодушие. Это дисциплина. Это умение держать лицо.
Император не может позволить себе слабость.
А я видела мужчину. Мужчину, которому пришлось слишком рано повзрослеть. Которому пришлось убивать. Которому пришлось принять, что родной брат — враг. Которому пришлось скрывать собственную ипостась. Которому приходится каждый день нести бремя власти на своих плечах.
Я сжала кулаки. Он не нуждался в жалости — я это понимала. Жалость унижает. Жалость делает слабым. Но как же я хотела… Как же мне хотелось дать ему не жалость, а опору. Поддержку. Чтобы Эрэйн знал — дома ему не нужно быть императором.
Дома можно быть просто мужчиной, который устал, которому больно.
Я положила ладонь на живот.
Я уже знала, что никогда не поступлю так со своим сыном или дочерью. Каким бы он ни родился. Полукровкой. Не драконом. С чужой магией. С непонятной силой.
Я буду любить его.
Без условий.
Без требований.
Без ожиданий.
И никогда не превращу в инструмент.
В груди стало горячо. Вот почему Эрэйн меняет Империю. Не ради власти.
Но ради будущего.
Ради детей, которым не придётся выживать в Лесу.
Ради полукровок, которых не закуют в рабские ошейники.
Ради того, чтобы брат не становился врагом.
Время перевалило за обед. Эрэйн ненадолго вышел, отдавая распоряжения, а я осталась одна.
И всё прокручивала в голове. Честолюбивые драконы. Двойные стандарты. Чистота крови — как оправдание жестокости.
Сколько же боли было принесено? Еще одним потрясением стало, что Огненных драконов тоже уничтожили из-за надуманного страха. Прадед Эрэйна боялся потерять трон и считал Огненных слишком сильными. И с подачи Демонов уничтожил некогда мирный клан.
Я больше не могла злиться на Эрэйна за то, что он затеял фиктивную свадьбу. Я вообще больше не могла на него обижаться. Теперь я знала всю правду. И о том, как его отравили и как он искал меня по туманному предсказанию, но нашел, когда было поздно (и я была замужем) и как его дикая сущность рвалась из него. Как он не понял, что мы истинные, хотя его вело от меня и моего запаха, что я так хорошо прятала не то, что связь, а даже свою драконицу.
