Переданные мне воспоминания роились образами в разуме, и когда я хваталась за них, все внутри отзывалось протестом. Первая попытка — пусто. Вторая — эр-лливи будто стала крепче. На пятой меня затошнило так, что пришлось согнуться пополам. На седьмой я заплакала от бессилия. На девятой — уже не понимала, где кончается моя воля и начинается золотая нить.
Я слышала дыхание Сина. Далекий, яростный холод, за которым таилось тепло живого страха: он испугался за меня, когда понял, что с’аар пытается меня подчинить. И до сих пор держал в голове эту мысль — «Что, если бы это сломало хрупкую лисичку?» — и она не столько ранила его, сколько приводила в ярость.
Но его страх и ярость преломлялись золотым волокном связи, и я ощущала что-то новое, совершенно другое. Желание успокоить? Уравновесить. Вот правильное слово.
И мне было так… правильно. Как дышать.
И каждая новая попытка отгородиться от него отзывалась не только болью, но и чувством, словно я совершала что-то противоестественное, почти предательское. Меня било ознобом. Тошнило. Слезы текли по щекам, когда я собиралась и продолжала. Всего час здесь — всего две минуты там. Научиться — и надеяться, что вопреки видению Ингарда, мне никогда это не понадобится.
— Мне больно, — проплакала я.
Потом затравленно подняла взгляд к бездушному небу, а увидела не звезды, а склонившегося надо мной Ингарда. Он запустил пальцы в седые волосы у висков и смотрел на меня отчаянным, полным ужаса взглядом человека, принужденного пытать близкого. Он еле держался, и это привело меня в чувство.
Мне плохо. А каково ему? Он же любил Теа. Он видит во мне ее.
— Прости.
— Прости.
Мы сказали это одновременно — я шепотом, а он с надломом. Темно-зеленые глаза Ингарда дрогнули, и он отвернулся, не в силах на меня смотреть. Я ненавидела себя в этот миг.
И вот тут по связи пронеслось что-то новое. Ярость?
— Мне кажется, он понял, что мы переместились, — прошептала я. — Не нашел меня.
— Минута двадцать, — глухо отозвался Ингард. — Быстрее, чем мы ждали. Даже с учетом запутанного следа.
— Если ты сейчас же не соберешься и не снимешь этот несчастный костюм, все было зря, — жестко привел меня в чувство Очир, стискивая мои плечи. — Теара!!!
Я никогда не видела своего спокойного, уверенного брата таким. И это взбодрило меня куда лучше, чем все, что происходило раньше.
Но теперь эр-лливи стала расширяться, трепетать, как живая. Со стороны Сина по ней тек живой свет.
— Снять свою судьбу, как костюм, — повторила я странные слова Ингарда и закрыла глаза. — Стать не собой. Снять.
За закрытыми веками менялись образы. Я слышала далекий гул нарастающего напряжения — и как ни странно, отгораживаться от него оказалось намного проще, чем от теплоты. Я — не я. Я подменяю себя ширмой. Я больше не живу связью.
Я хотела закричать от внезапно опустившейся на меня пустоты — но не успела. Вместо того меня вывернуло желчью, и я рухнула бы лицом на камни, если бы Очир не подхватил меня. Я задыхалась, как вытащенная на берег рыба.
Эта пустота, как и абсолютный холод, оказалась страшнее любой боли. Страшнее мысли о смерти, страшнее даже самого страха. Я вдруг поняла, что без эр-лливи во мне не хватает такого куска, что называть этот обрубок своей душой у меня язык бы не повернулся.
И хотя я знала, что это лишь миг онемения, а связь — и душа моя — на месте, опустившийся на меня ужас сожрал остатки самообладания.
— Свет… — прошептала я. — Я же… Я не хочу…
— Верни скорее, — закричал Очир откуда-то издалека. — Открывай! Открывай!!!
Это удалось мне мгновенно. Как будто мир вновь задышал — и я вместе с ним.
И в тот же миг по золотому волокну с той стороны ударило что-то, что я не успела даже осознать в полной мере. Эр-лливи наполнилась, зазвенела, закрыла собою все…
Син.
После этого я уже ничего не слышала и не видела — только знала, проваливаясь в беспамятство, что мой истинный идет за мной.
И не успела предупредить ни брата, ни Ингарда.
Глава 25
След (Син)
— Действительно пытаешься прицепиться ко мне? — со смешком поинтересовался Син.
С’аар метался по чужому разуму, как слепой зверек по стеклянной клетке, и швырял в Сина одно видение за другим: рушащийся Приют, отнятая сила, цепи, беспомощность, унижение. Штампы. Плохо собранные, лишенные настоящего знания страхи. Тварь мыслила тем, что когда-то не столько знала, сколько додумывала о Сине Теа, а ее в душу Син никогда не пускал.
Даже банальный страх потери рассудка смотрелся бы более убедительно. Впрочем, не сработал бы, как и весь этот отчаянный морок.
— Ты не так далек от нас, как полагаешь, — отозвался с’аар без малейшей уязвленности. — Ты чинишь и меняешь миры, стремишься к знаниями и предпочитаешь скрытые пути.
Простая реакция — и сразу же с’аар, решивший, что смех — трещина в самоконтроле, начал обволакивать Сина информацией, которую считал соблазнительной. Прав был Келлфер — отец Келлана, однажды уже имевший с с’арами дело, — самой главной слабостью этих тварей выступал вовсе не голод, а высокомерие. Они не ждали подвоха.
С’аар почуял настрой Сина и оскалился:
— Не человек.
— Нет, — спокойно согласился Син. Образы разрушения вокруг стали ярче, хаотичнее, и Син усилил давление ледяного кокона на паразита, заставляя того извиваться от голода и истощения, даже терять форму: теперь перед мысленным взором Сина корчился не он сам, а мерзкий, слепленный из обрывков лиц и тел силуэт, нечто среднее между Сином, Теа и бароном Ташеем. Син сделал кокон еще холоднее, видя, как это мешает с’аару мыслить: — Не трать силы на игры.
— Я понимаю, — прошипел с’аар и вдруг успокоился. — Потомок демонов, потомок юе… Я слушаю тебя.
Пространство стало серым. Да и сам с’аар потемнел, лишился черт и остался лишь смазанным манекеном, совершенно неподвижным и не похожим на живого человека. Провал вместо лица, очертания вместо плеч, рук и ног.
— У тебя три пути, — продолжил Син ровно. — Первый: я тебя отпускаю на все четыре стороны, не иду по твоему следу и даю тебе убраться из Альвиара — если ты назовешь мне имена сосудов десятерых других с’ааров. Уверюсь, что не лжешь — свобода без подвоха. Второй: я убиваю тебя быстро — в случае, если ты ответишь на другие мои вопросы, не избегая их. Третий: запираю тебя в иссушающем коконе и держу там в голоде до тех пор, пока ты не согласишься на второй.
— Мы не предаем братьев… — прошипел с’аар, но решимость его поутихла.
— Хорошо, — равнодушно отозвался Син. — Но к первому вернуться я готов в любой момент. Тогда начнем с вопросов.
Тварь дернулась. Умирать она не хотела.
— Никаких вопросов, — шепнул с’аар. — Что особенного было в твоей женщине, ты хочешь знать? — бил он наугад. Мысль о Теа и правда отозвалась в Сине интересом, и саар плавучее повернулся и продолжил: — Почему мы пришли к Теа, чем она является. Чем становятся идеальные сосуды. Только пообещай мне…
— Значит, третий, — пожал плечами Син и легко вышвырнул с’аара из своей головы, возвращаясь из морока в плотную реальность. И уже после, заковывая спящего барона и впечатывая в его плоть простенький маячок, тихо добавил: — Расскажешь. И ей тоже.
Мысль о Теаре, которой точно следовало услышать откровения твари, неожиданно отозвалась смутным беспокойством. Внимание привычно и естественно метнулось по эр-лливи, и в этот миг Син понял, что лисички нет поблизости.
Связь все еще вела к ней, но самой Теары в Доме Заблудших не было.
«Увели».
Вот так просто. Пока он допрашивал тварь, Очир и Ингард спрятали Теару.
Холодная, давно уже не посещавшая его ярость поднялась сразу. Под ногами пол пошел рябью, доски затрещали, стали с треском крошиться, вскрываясь изнутри, задрожали стены, лед побежал по бумаге ширм. Где-то снаружи треснуло дно небольшого пруда. А волна покатилась дальше.
