Бастард рода Неллеров. Книга 12 (СИ) - Усов Серг

Да-да, тут в Паргее почти в любом замке или даже дворце кто-то томится за решёткой или на цепи. Не исключением оказался и Гринфор. Правда застал я в двух камерах пятерых человек. В одной — бывшего управляющего, в другой — его жену, двоих взрослых сыновей двадцати пяти и девятнадцати лет и невестку, семнадцатилетнюю супуругу старшего отпрыска.

Если семья проворовавшегося придурка, доведшего крепостных до голода, лишь похудела, провоняла, обтрепалась и завшивела, то вот сам виновник оказался в ужасном состоянии, на нём живого места не было.

Уж на что я в этом мире давно покрылся железной коркой, но и то, едва после посещения воровской семейки зашёл к бывшему управляющему, то чуть не выплеснул наружу содержимое своего желудка. Дознаватели тётушки Ники поработали над вором крайне жёстко, даже на голове срезали оба уха и нос. Мужик абсолютно голым лежал на охапке гнилой соломы, и при свете магического светляка я увидел, что у него переломаны руки и ноги, а пальцы раздроблены. Жив он был лишь потому, что по приказу баронеты Ворской ему в питьё добавляли целительское алхимическое зелье.

При нашем с сержантом и дружинником Ники появлении он тонко и отчаянно закричал, пытаясь вползти в стену. Естественно, у него это не получилось. Тётушка уже вызнала у проворовавшегося управляющего все тайные места, где он держал наворованное. До вклада в имперском банке она добраться не могла — векселя все оказались именными, а вот горшки с серебряными и золотыми монетами забрала все и пустила на восстановление крыши, на треть покрыв свои расходы.

В таком его состоянии говорить с воров было бы бесполезно, пришлось пожертвовать амулетом максимального исцеления. Но даже после применения такого мощного артефакта, восстановившего полностью лицо, руки и тело, встать на ноги негодяй не смог. Жертвовать вторым амулетом я не захотел, побеседовал и так.

В общем-то ничего особо нужного не узнал. Лишь подробности и масштабы разорения замка и имения. Да, он собирал с крестьян вдвое большее количество подати и оброка, чем должен был. Часть отправлялась в королевскую казну, а остальное он забирал себе. Ещё этот гад продал все четыре башенные баллисты и полтора десятка стреломётов — это те же баллисты, только раза в три-четыре поменьше габаритами и с настолько же меньшей эффективностью стрельбы. Ушла к проезжим купцам и единственная замковая катапульта, много посуды, в основном глиняной, но и немало бронзовой.

Спускаясь в подземелье я рассчитывал узнать побольше про экономику своего хозяйства, но уже там осознал, что спрашивать-то больше особо и нечего. Не осталось ничего, кроме оливковых рощ, да овощных полей. Вот и всё хозяйство. Даже собранный урожай не перерабатывался, а продавался в виде плодов приезжавшему из Фелма торговцу.

Пока оставил всю семейку там под башней, только велел кормить получше. Не знаю, что с ними делать. Просто удавить всех, как советует баронета, я не могу. Какие-никакие, но законы, защищающие простолюдинов от произвола дворянства, в королевстве имеются. Если про мою бессудную расправу узнают, придётся выплачивать огромный штраф. Да и чёрт бы с деньгами, если б речь шла об одном только жулике. А вот что делать с его семьёй? Не давить же и их, а они ведь, едва оказавшись на свободе, побегут жаловаться в королевскую канцелярию. Управляющий же не сам по себе в Гринфоре нарисовался, его назначили из дворца, причём, то самое ведомство, которое возглавляет младший баронет Степ Риккарн, старик-любовник моей разведчицы Люсильды и важный источник информации для меня.

Баронету и отдать на суд проворовавшегося придурка? Ну, как вариант. Только вот, часть наворованного управляющий отправлял чиновникам королевской канцелярии. Справедливого суда там точно не будет. Спрячут куда-нибудь, пока суд да дело, а потом отправят другое такое же выморочное имение обирать. Или он уже сам не захочет? После того, что тётушка с ним сделала, на его месте любой бы сто раз подумал. Ладно, решу ещё. Куда торопиться?

— Ваш морс, господин, — протянула мне золотой кубок Ирэн.

Как же мне надоел этот тяжёлый металл за сегодня. У нас ведь стеклянная посуда имеется.

— Где мои стаканы? — спрашиваю, недовольно зыркнув на служанку. — Перелей в стеклянную посуду. И долго там ещё с ванной будут возиться?

— Ещё немного, и всё будет готово, — доложила молодая женщина.

Глава 19

До обеда мне ещё пришлось выполнить другую часть моих обязанностей — наряду со своими приорами принять исповеди у желающих покаяться в нарушениях ими заповедей Создателя и получить прощение. Кстати, только в этом мире до меня дошло, что католические индульгенции, покупаемые в нашем средневековье ради прощения грехов, вовсе не спасали от ответственности по закону, они лишь, по мысли папы Климента Шестого, позволяли в чистилище убрать с чаши весов не богоугодных поступков то, что мешало попасть в рай.

Вот и в Паргее оказался такой же подход. Далеко не в первый уже раз отмечаю удивительную схожесть развития человеческой мысли в казалось бы совершенно разных мирах, и даже наличие магии мало что в этом меняет. Кабинки для исповеди, которые числом шесть располагаются в левом притворе моего храма, и те будто перенесены из когда-то виденных мною фильмов о прошлых эпохах Земли — такие же разделённые стенкой с зарешёченным окошком клети с набольшими скамьями в каждой из половин. С одной стороны кабинки кается исповедуемый, с другой выслушивает храмовый клирик. Толково придумано.

Дядя Курт, пока здесь руководил, установил для себя выслушивать в дни своих проповедей покаяния пяти человек. Как по мне, хватило бы и трёх, но менять пока не стал, как и не спешил с наведением новых порядков во всём остальном. Осмотрюсь вначале.

— От имени Создателя прощаю тебе твоё стяжательство. — говорю последней на сегодняшний день клиентке, лицо которой в сумраке и за мелкоячеистой решёткой плохо различимо. Впрочем, если будет нужно, на улице её узнаю, даже если бы она не назвала свои титул и имя. — Читай вторую, третью и шестую молитву перед сном всю неделю. И больше так не делай.

— Я раскаиваюсь, ваше преподобие. — грустно вздохнула пожилая виконтесса. — Всё выполню, как вы велели.

Её бы на суд рода или клана вытащить за то, что своих малолетних племянников, оставшихся сиротами, обобрала, присвоив себе особняк брата, да только это уж не моё дело. Светская сторона проступков и преступлений лежит вне права церкви судить. Мы про души, нравственность и мораль, а не про законы и порядок. Только это не мешает церкви быть самым информированным институтом нашего континента, не знаю уж как там на других материках дела обстоят.

Конечно, никто напрямую даже в исповеди не станет выдавать тайны семьи, рода, клана или государственные секреты, только вот, подозреваю, что секретариаты орденов и канцелярия кардинала умеют работать и с косвенной информацией. Формально тайну исповеди священник обязан хранить в себе и не передавать её содержание никому, включая собственное церковное начальство. И эта формальность тут реальна, даже дядюшка Рональд при всём его хорошем отношении ко мне не оценил мою шутку насчёт, что, дескать, если что-то опасное для Неллеров узнаю во время покаяний, сразу же доложу. При всех свойственных людям страстях и недостатках всё ж служители Создателя искренне верующие.

Тем не менее, также косвенно, ничто мне не мешает использовать полученные сведения для выработки собственного мнения по тем или иным вопросам. Вслух такого никто не говорит, но когда аббат или прелат высказывается по поводу какого-либо события, понятно, он опирается и на знания, которые получил от исповедовавшихся ему прихожан.

Веселиться по поводу того, что весьма взрослые, а порой и старые люди с пиететам прислушивались к произносимому юнцом в сутане, Степан Николаевич перестал ещё в Готлинской обители. Говорит-то он не от себя, не свои мысли, а осенённый вселенской мудростью Создателя, изложенной в религиозных книгах. Так что, и в покинувшей кабинку дворянке был уверен — выполнит все его наказы и раскается искренне. Только особняк не вернёт, если кто-то из руководства её рода не обратит на это внимание и не посчитает виконтессу перешедшей черту, пусть даже старается она не столько для себя, сколько для великовозрастного сына, изгнанного из королевской гвардии и лишённого лейтенантского патента за пьянство и неисполнение служебного долга.