Глава 41. Дыши
Глава 41. Дыши
Я не отпускаю его лицо.
Двадцать лет в мастерской. Отец говорил: если человека придавило, первым делом смотри, дышит ли. Если не дышит, а сердце ещё бьется — у тебя есть время. Я прижимаю пальцы к его шее, под челюстью.
Ничего.
Я передвигаю пальцы ниже. Ещё ниже.
И вдруг чувствую.
Толчок. Слабый, редкий, будто кто-то стучит в дверь на другом конце дома.
Сердце идёт.
— Ах ты, — выдыхаю я.
Он не умер. Он просто перестал дышать — от боли, от прижигания, от того, что тело не выдержало и выключилось. Я запрокидываю ему голову. Зажимаю нос.
И вдыхаю ему в рот.
Ничего не происходит.
Я вдыхаю ещё раз, сильнее, до головокружения. Грудь у него поднимается — и опадает.
Ещё раз.
Ещё.
Я не считаю, сколько это длится. Может, минуту. Может, десять. Руки у меня трясутся, во рту привкус его крови и гари, перед глазами плывут чёрные пятна.
Я вдыхаю в него всё, что у меня есть.
— Дыши, — говорю я между вдохами. — Дыши, чёрт тебя дери. Дыши.
Он вздрагивает.
И судорожно, страшно, с хрипом втягивает воздух сам.
Я отшатываюсь.
Он кашляет. Долго, мучительно, выгибаясь на снегу, и с каждым кашлем у него из горла идёт кровь.
Но он дышит.
Метка на моей ключице шевелится. Она не вспыхивает. Она просто теплеет — чуть-чуть, едва различимо, как отогревается на солнце холодный камень. Я прижимаю к ней ладонь и сижу так, покачиваясь, и ничего не соображаю.
— Виенна, — сипит он.
— Молчите.
— Виенна.
— Молчите, я сказала.
Он открывает глаза.
Они мутные, но живые.
— Ты орала, — хрипит он.
— Орала.
— На меня.
— На вас.
Он усмехается — краем рта, страшно, с кровью на губах.
— Никто никогда, — говорит он, — не орал на меня так.
Позади, под грудой песчаника, снова шевелится хвост.
Я поворачиваю голову.
Завал ходит ходуном. Один из блоков сползает и с грохотом падает на мостовую.
Он выбирается.
Я смотрю на Ксаэна — на его прижжённый бок, на обгоревшую руку, на серое лицо, — и понимаю, что он не встанет. Ни встанет, ни обернётся, ни защитит. Всё, что осталось между Вэйраном и нами, — это я.
Думай, Виенна.
Оружие: молоток, который я обронила у лесов. Железный прут, ещё горячий. И семь листов бумаги, лежащих в снегу.
Против дракона.
Я поднимаюсь на ноги.
Нога не гнётся, и я стою криво, опираясь на здоровую.
— Виенна, — хрипит Ксаэн. — Уходи.
— Замолчите.
— Уходи, я тебя прошу. Ворота открыты.
— Ксаэн. — Я оглядываюсь на него. — За последние полгода я слышала «уходи» от вас четыре раза. Вам не надоело?
Я ковыляю к завалу.
Он всё ещё придавлен.
Полтора десятка блоков южного песчаника, каждый в три пуда, — этого мало, чтобы убить дракона, но достаточно, чтобы он выбирался долго. Из-под камней торчит крыло. Оно рвано и обожжено с одного края — там, где по нему прошёлся Ксаэн, — и на красной чешуе чернеют пятна.
Он ворочается.
Он поднимает блоки спиной, и они с грохотом расходятся. Я останавливаюсь в пяти шагах.
— Вэйран! — кричу я.
Завал замирает.
— Вы меня слышите? Я знаю, что слышите!
Тишина.
А потом из-под камней, глухо, страшно, доносится звук — низкий рокот, и я не сразу понимаю, что это.
Он смеётся.
— Обернитесь! — кричу я. — Обернитесь человеком и вылезайте!
Смех обрывается.
Камни идут в стороны.
Он выбирается сам — не драконом, человеком.
Он выползает из-под завала на четвереньках, и я вижу, что он весь чёрный: сажа, кровь, каменная пыль. Левая рука висит. По лицу от виска к челюсти идёт рваная полоса.
Он садится прямо в снег, привалившись спиной к камню, и поднимает на меня глаза.
— Ты меня похоронила дважды за одну ночь, — говорит он хрипло. — Часовней и лесами.
— Могу третий раз.
— Не можешь. — Он усмехается. — У тебя больше ничего нет, Виенна. Ты всё потратила.
Он прав, и мы оба это знаем. Он смотрит мимо меня — на Ксаэна, лежащего у стены.
— Живой?
— Живой.
— Жаль. — Он откидывает голову назад, на камень. — А впрочем, нет. Не жаль.
Он молчит, тяжело дыша.
— Знаешь, о чём я думал, — говорит он вдруг, — когда лежал под этими камнями?
Я не отвечаю.
— Я думал: она это сделала руками, — говорит Вэйран. — Не магией, не золотом, не именем. Руками, которые двадцать лет тесали камень.
Он поворачивает голову ко мне.
— Полгода назад ты стояла на приёме и сказала мне при всех, что скорее вернёшься в каменоломню, чем ляжешь ко мне в постель, — говорит он. — И я, дурак, решил, что ты меня оскорбила.
Он смеётся и тут же кривится от боли.
— А ты просто сказала правду.
Я стою и молчу.
— Вэйран, — говорю я наконец. — Зачем?
— Что зачем?
— Всё это. — Я обвожу рукой развалины. — Обитель. Мой отец. Двадцать три женщины под полом. Сорок два имени, которые помнит Ниса. Зачем?
Он долго молчит.
— За обитель я не отвечаю, — говорит он наконец. — Я туда платил, как платили ещё четыреста человек. Она была там до меня и стояла бы после.
— А за меня?
Он смотрит на меня.
И вдруг я вижу — впервые за всё это время — что он выглядит своим возрастом. Не бессмертным драконом. Просто мужчиной под сорок, который сидит в снегу в разодранной рубахе.
— А за тебя отвечаю, — говорит он.
Он закрывает глаза.
— Виенна, я хотел, чтобы ты меня заметила, — говорит он. — Вот и всё. Это очень глупо звучит, я понимаю.
— И ради этого вы разорили моего отца.
— Ради этого я разорил твоего отца, купил тебя, отправил тебя в обитель, травил тебя собаками, судил тебя, женился на тебе и пытался вырвать у тебя душу, — говорит Вэйран ровно. — Да.
Он открывает глаза.
— Потому что по-другому я не умею.
Позади меня Ксаэн заходится кашлем. Я оборачиваюсь на секунду.
И этой секунды хватает.
Вэйран поднимается.
Он поднимается быстрее, чем я успеваю обернуться обратно, — и в его здоровой руке блестит нож. Тот самый. Ритуальный. Короткий, с потемневшим лезвием. Он подобрал его в развалинах.
Он делает шаг ко мне.
Я не успеваю ни отскочить, ни поднять руки. И тут между нами падает что-то тёмное.
Глава 42. Расплата
Глава 42. Расплата
Курт.
Он валится на Вэйрана сбоку, всем весом, и они катятся по мостовой в снег.
Курт хромает. У Курта не срослась нога и не зажил бок. Курт — простой сотник третьей сотни, которого месяц назад свои же ткнули под рёбра и бросили в лесу.
Он вцепляется дракону в запястье обеими руками и орёт мне:
— Госпожа! Бегите!
Вэйран стряхивает его, как собаку. Он бьёт коленом, потом локтем, и Курт отлетает в снег, но нож остаётся у него в руках: он вырвал его и не отпустил. Он отползает и швыряет нож в мою сторону.
Нож падает в двух шагах от меня.
Я поднимаю его.
Вэйран стоит и смотрит на меня. Он безоружен. У него одна рука. Он избит, обожжён и придавлен камнями дважды за ночь.
Он всё ещё дракон.
Он может обернуться прямо сейчас, и от нас с Куртом останется пепел, и никакой нож этому не помешает.
Мы оба это знаем.
— Ну, — говорит он. — Давай.
Я держу нож обеими руками. Пальцы у меня в крови — своей, его, Ксаэна, — и рукоять скользит.
— Давай, Виенна, — говорит Вэйран. — Ты же для этого его подняла.
Он делает шаг ко мне.
— Один удар. Сюда. — Он касается пальцами своей груди. — Я даже не буду обращаться. Обещаю.
Я не двигаюсь.
— Ну?!
Он кричит это, и я вздрагиваю.
И вдруг понимаю.
Он не может обернуться.
Не «не хочет». Не может.
У него сломано крыло, вывернуто плечо, он трижды за ночь брал драконью форму, и он выжат досуха — я видела, как он выползал из-под камней на четвереньках, потому что не мог встать.
