— Мне сказали, — хрипит он, — что рану прижгли.
— Прижгли.
— Кто?
Я молчу.
Он смотрит на мои руки. На левую ладонь, где через всю кожу идёт длинный багровый след — я взялась за раскалённый прут без тряпки и заметила это только через сутки.
Он берёт мою руку.
Он подносит её к губам и прижимается ими к ожогу — там, где кожа стянута и блестит.
И держит.
— Ксаэн, — говорю я.
Он не отпускает.
* * *
Он поправляется медленно. Первую неделю он не встаёт вовсе. На вторую садится. На третью начинает ходить по комнате, держась за стену и ругаясь сквозь зубы.
Марта носит ему бульон и распекает его, как мальчишку. Ниса приносит книги — она за эти месяцы выучилась читать, и Марта говорит, что она проглатывает всё, до чего дотягивается.
Курт приходит хвастаться.
Ему прострелили плечо в даргенском дворе — не то стража, не то свои, — и теперь он ходит с рукой на перевязи и с таким видом, будто это боевая награда.
— Госпожа, — говорит он мне. — Я тогда, значит, лежал в снегу и думал: всё, конец. А потом гляжу — вы через двор ковыляете к этим лесам.
Он вздыхает.
— И я подумал: ну куда она, дура, лезет.
— Спасибо, Курт.
— Не за что, госпожа.
* * *
Ночью я прихожу к Ксаэну сама. Он не спит. Он сидит в кровати, при свече, и смотрит в окно. Я закрываю за собой дверь.
— Виенна.
— Молчите, — говорю я и сажусь на край кровати.
Мы молчим.
За окном идёт снег. Метка на моей ключице тлеет ровным золотом — она отогрелась в первую же ночь, как только я легла в соседней комнате.
— Я не сказал тебе спасибо, — говорит он.
— И не говорите. Марта запретила.
Он усмехается.
А потом медленно, здоровой рукой, притягивает меня к себе. Мы лежим в темноте, и я слушаю, как бьётся его сердце, и мне впервые за полгода не надо ничего считать.
— Виенна, — говорит он в мои волосы.
— Мм.
— Я всё думаю про своего отца.
Я поднимаю голову.
— Он платил, — говорит Ксаэн. — Он платил за неё три года, и он знал, что там делают. И я не могу перестать думать о том, что во мне его кровь.
Он смотрит в потолок.
— Я боюсь оказаться таким же, Виенна.
Я приподнимаюсь на локте.
— Ксаэн.
— Что?
— Мой отец меня продал, — говорю я. — За долги, которых сам наделал. Он выбрал между двумя дочерьми и выбрал ту, что покрепче. Я знаю, каково это.
Он молчит.
— И знаете, что я поняла? — говорю я. — Что мы не они. Мы просто дети людей, которые оказались слабее, чем должны были.
Я кладу голову ему на плечо.
— Ваш отец платил, потому что боялся, — говорю я. — Мой отец продал меня, потому что боялся. Это не кровь, Ксаэн. Это трусость.
— А если она передаётся?
— Не передаётся. — Я закрываю глаза. — Вы встали перед Советом и сами вытащили его счета. Он бы так не смог. И мой бы не смог.
Он гладит меня по остриженным волосам.
— Они отрастут, — говорит он.
— Отрастут.
— Мне так даже нравится.
— Врёте.
— Вру, — соглашается он.
Я смеюсь — и не могу остановиться, и смеюсь, уткнувшись ему в плечо, и в какой-то момент понимаю, что это уже не смех. Он прижимает меня к себе и молчит.
Он ничего не говорит.
Он просто держит, здоровой рукой, крепко, и не отпускает — очень долго, пока меня не перестаёт трясти.
* * *
Ольгерд приезжает через месяц. Он входит в кабинет, кланяется и первым делом смотрит на Ксаэна — придирчиво, как смотрит лекарь.
— Живой, — констатирует он.
— Живой, — соглашается Ксаэн. — Садитесь, мэтр.
Ольгерд садится и достаёт книжицу.
— Слушание у Его Величества назначено на первый день месяца ростепели, — говорит он. — Через двенадцать дней.
— Кто вызван?
— Все, чьи имена есть в даргенских книгах. — Ольгерд листает. — Четыреста двенадцать человек. Явились уведомления — триста восемьдесят.
— А остальные?
— Двое умерли своей смертью. Один бежал за границу. — Ольгерд поднимает голову. — А двадцать девять — те, что в Совете, — подали прошение о том, что дело подсудно Совету, а не Короне.
Ксаэн усмехается.
— И что король?
— Его Величество, — говорит Ольгерд ровно, — распустил Совет до окончания разбирательства.
В кабинете становится очень тихо.
— Он что? — говорю я.
— Распустил. — Ольгерд перелистывает страницу. — Впервые за сто сорок лет. Гвардия опечатала палату три дня назад.
Он поднимает на нас глаза.
— Ваша светлость. Девица Ливен. Я работаю дознавателем девятнадцать лет и не помню ничего подобного.
— Мэтр, — говорю я. — А что с Вэйраном?
Ольгерд закрывает книжицу.
— Лорд Вэйран из Даргена содержится в королевской башне, — говорит он. — Он не отрицает ничего. Ни обряда, ни ложного донесения, ни принуждения к сговору.
— Совсем ничего?
— Он подписал признание в первый же день, — говорит Ольгерд. — Не читая.
Он смотрит на меня.
— И передал вам просьбу.
Я замираю.
— Какую?
— Он просит, чтобы вы пришли на приговор. — Ольгерд поправляет плащ. — Он говорит, что хочет видеть ваше лицо.
Ксаэн рядом со мной каменеет.
— Нет, — говорит он.
— Да, — говорю я.
* * *
Мы едем в столицу через два дня.
С нами едут все.
Все сорок одна женщина из Обители — в тёплых плащах, в новых платьях, которые Марта заказала на герцогские деньги и перешивала сама, потому что готовых на всех не нашлось.
Ниса едет верхом. Она научилась за эту зиму и держится в седле лучше меня. Курт едет во главе гвардейцев, с рукой на перевязи и с таким лицом, будто везёт саму королеву.
Ксаэн едет рядом со мной. Он ещё не садится на коня, и его везут в карете, чем он страшно недоволен и о чём сообщает мне каждый час. Я смотрю в окно на дорогу, по которой полгода назад меня везли в Обитель.
Тот же тракт. Те же голые предгорья и серый лишайник. Только в этот раз занавеси открыты.
Глава 44. Король
Глава 44. Король
Его Величество слушает дело в Тронной зале. Не в палате Совета — в Тронной. Я понимаю, что это значит, только когда мы входим: палата Совета опечатана, и по всей столице об этом говорят шёпотом.
Зала огромная. Потолок теряется во мраке, и колонны уходят вверх, к сводам, которые не разглядеть. Я поднимаю голову и машинально смотрю на кладку. Гранит. Тот же, что был в даргенской часовне.
Отец возил сюда мрамор, но колонны здесь не мраморные. Их ставили четыреста лет назад, из цельных блоков, и швов между ними почти не видно.
Хорошая работа.
— Виенна, — тихо говорит Ксаэн. — Не сейчас.
— Я не могу иначе, — так же тихо отвечаю я.
Он берёт меня за руку.
Обвиняемых вводят с другой стороны.
Их триста восемьдесят.
Они входят вереницей, и это длится долго. Лорды. Бароны. Купцы. Двое епископов. Трое судейских. Мужчины в мехах и мужчины в потёртых кафтанах, старики и совсем молодые.
Все они когда-то заплатили Обители Скорбной Девы за постой и обучение.
Они рассаживаются на скамьях, и лица у них одинаковые: серые, замкнутые, с одним и тем же выражением человека, который ещё надеется, что как-нибудь обойдётся.
Последними вводят двадцать девять членов распущенного Совета.
Канцлер идёт первым.
Он в цепи, но цепь у него сегодня на груди не висит — её сняли. Он идёт, глядя прямо перед собой, и садится на скамью, и складывает руки на коленях. По другую сторону залы сидят женщины.
Сорок одна из Аргалла. И ещё — я не сразу понимаю, кто они, — ещё десятка полтора, которых я никогда не видела. Ольгерд наклоняется ко мне.
— Их нашли, — говорит он тихо. — Тех восемнадцать, что вывезли из Обители за неделю до вашего налёта. Мы искали их два месяца. Пятнадцать живы.
Я оборачиваюсь.
Женщины сидят молча, все в одинаковых серых плащах, и смотрят на скамьи с обвиняемыми. И вдруг я вижу, как одна из лордских спин на первой скамье горбится.
