Ивена судорожно перекрестила пальцы у груди.
— Второе рождение, — прошептала она.
Арина резко повернула голову.
— Что?
Старая кормилица побледнела еще сильнее, будто сама не собиралась говорить вслух то, что вырвалось.
— Я слышала это название в детстве, — тихо сказала она. — От моей бабки. Она служила при последней из старых хранительниц. Говорили, что иногда, если наследника тронули до срока или мать умерла на изломе рода, ребенку нужно пройти через второй обряд рождения. Но потом это запретили. Еще до правления вашего деда, ваше величество.
Рейнар медленно повернулся к ней.
— Почему запретили?
— Потому что после него меняется не только ребенок.
Ивена посмотрела не на него — на Арину. И это было ответом куда большим, чем слова.
В комнате стало очень тихо.
Арина почувствовала, как Элар под ее ладонью снова делает слишком слабый вдох. Не критический еще. Но такой, какой не обещает ничего хорошего, если тянуть.
— Что меняется? — спросила она.
Ивена сглотнула.
— Хранительница.
Рейнар не шевельнулся.
— Говорите ясно.
— Я знаю не все, ваше величество, — быстро сказала старая женщина. — Мне не полагалось знать. Только обрывки. Что такой обряд проводили в ранние века, когда драконья кровь часто рвалась раньше, чем дети учились ей владеть. Что для этого нужна живая женщина, способная принять силу младенца на себя и вернуть уже очищенной. Что потом ее нельзя считать просто нянькой или кормилицей, потому что связь между ней и ребенком становится иной. И что последние такие женщины были из рода королевских акушерок, почти уничтоженного после старых смут.
Арина почувствовала, как по рукам проходит холод.
Королевские акушерки.
Это название тоже не было для нее совсем пустым. Не память — тень памяти. Старинная поговорка, когда-то услышанная от той же бабки: “Мы не простые повитухи, девочка. Когда-то наши брали первый крик у тех, кто носил солнце в крови”. Тогда она решила, что старуха просто гордится ремеслом и привирает для важности.
— Почему вы молчали до сих пор? — спросила Арина, и голос вышел жестче, чем ей хотелось.
Ивена сжала губы.
— Потому что надеялась, до этого не дойдет. Потому что если я произнесу вслух название старого обряда, а вы откажетесь, — ребенок все равно умрет. А если согласитесь, двор уже никогда не даст вам быть просто женщиной, которая однажды помогла ему выжить.
Слишком честно.
Арина опустила взгляд на Элара. Тот спал не сном — истощением. Его маленькое лицо казалось слишком спокойным, слишком тихим после всего, что он уже вынес.
Она понимала Ивену.
Понимала — и все равно злилась.
— Вы говорили о роде королевских акушерок, — произнес Рейнар. — Их уже нет.
— Я тоже так думала, — ответила Ивена и снова посмотрела на Арину. — Пока не увидела, как она рвет печать на королеве без выгорания. Как берет наследника, когда тот жжет всех остальных. Как видит медленную отраву там, где мои придворные лекари только спорят. И пока не заметила у нее нож.
Арина вскинулась.
— Какой нож?
Ивена медленно кивнула на ее пояс. Серебряный нож, взятый еще в ночь вызова, так и висел в ножнах, забытый ею в спешке последних событий.
— Покажите.
Сначала Арина не поняла. Потом пальцы сами потянулись к оружию. Она вынула нож из ножен и положила на ладонь. Простая вещь. Старый. Серебро потемнело у рукояти. Гравировку на гарде она видела всю жизнь, но никогда не разбирала как следует — переплетение линий, похожее на цветок и солнце сразу. Бабка говорила, что это “женский знак рода”, и не любила объяснять больше.
Ивена ахнула почти беззвучно.
— Я видела это на старой фреске в запретной комнате детского крыла, — прошептала она. — Это знак Дома Вель. Тех самых акушерок.
Дом Вель.
Арина застыла.
Вельская.
В голове не просто щелкнуло — будто разом сошлись в единую линию десятки мелочей, на которые она никогда не смотрела вместе. Бабкины запреты на некоторые слова. Ее упрямое нежелание рассказывать о прошлом. Серебряный нож, переходивший по женской линии. Странные знания о младенцах с “тяжелой кровью”. Умение видеть след магического яда не как маг, а как человек, знающий, куда тот ложится в теле.
— Нет, — тихо сказала Арина. — Этого не может быть.
Но это могло.
И, кажется, уже было.
Рейнар смотрел на нож так, будто перед ним лежала не семейная вещь провинциальной акушерки, а ключ, которого он не искал, пока замок сам не оказался у него в руках.
— Вы знали? — спросил он.
Она резко подняла глаза.
— Если бы знала, неужели стала бы молчать до той минуты, пока меня не заперли как похитительницу? — В голосе прорезалась усталая, злая обида. — Мне рассказывали обрывки. Старые женские слова. Я считала их сказками. Бабка учила меня ремеслу, как учат любое ремесло. Никогда не говорила, что за ним стоит дворцовая кровь.
— Но учила именно этому, — тихо заметил Рейнар. — Тому, что не знают другие.
Она хотела возразить — и не смогла.
Потому что слишком многое уже встало на свои места.
Слишком многое.
Элар чуть заметно застонал во сне. Арина сразу склонилась к нему, и в тот же момент увидела: тонкая золотая линия у него под кожей дрогнула слабее прежнего. Времени не оставалось.
— Хорошо, — сказала она, не поднимая головы. — Пусть так. Пусть моя бабка была не просто повитухой. Пусть этот нож — не просто нож. Мне все равно, из какого мертвого рода я вышла, если ребенок уходит у нас на руках. Что нужно для обряда?
Ивена ответила сразу, будто боялась, что если промедлит, никто уже не решится произнести страшное вслух:
— Старая комната второго круга. Там, где еще остались родильные камни первых цариц. Живой огонь рода. Вода из северного источника. Белая нить не храмовая, а женская, из нетронутого льна. Серебро рода акушерок. И кровь — немного, только для признания.
— Чья кровь? — резко спросил Рейнар.
— Ее, — ответила Ивена. — И ребенка. Не для жертвы, ваше величество. Для узла.
