— Кто знает, что вы пошли за мной? — спросила она на спуске.
— Никто, кому я не приказал молчать.
— Это не ответ.
Он не обернулся.
— Ивена. Старший из личной охраны. Больше никто.
— А старая императрица?
— Думает, что я у сына.
— Это хотя бы правда.
— Лишь часть.
Они миновали два коротких пролета, вышли в служебную галерею, пустую и темную, потом снова свернули. Дворец ночью звучал иначе. Не так, как днем — голосами, шагами, церемониями. Сейчас он жил напряжением. Где-то вдали хлопала дверь. Пробегал кто-то из слуг. Один раз прозвенел металл — слишком резко, не по-спокойному. И каждый этот звук будто говорил одно и то же: в каменных стенах уже треснула незримая перегородка, отделявшая порядок от срыва.
— Они хотят очистить его? — спросила Арина, пока они шли.
Рейнар мгновение молчал.
— Храмовая хранительница предложила провести “отсечение привязки”.
Арина резко повернула голову к нему.
— Что?
— Именно так она это назвала.
— Она с ума сошла.
— Я уже сказал ей это другими словами.
— Если они попытаются резать связь силой, они добьют его.
— Я знаю.
Она внимательно посмотрела на его профиль, резкий в дрожащем свете лампы. Он не сказал бы “я знаю”, если бы не увидел что-то сам. Что-то достаточно страшное, чтобы поверить ей раньше, чем совету, храму и собственной матери.
— Насколько плохо? — тихо спросила Арина.
На этот раз он ответил сразу:
— Когда вы ушли, он продержался недолго. Сначала просто стал вялым. Потом перестал брать воздух так, как должен. Не задыхался — хуже. Как будто… — Он сжал челюсти, подбирая слово, которое мужчинам его рода, вероятно, не полагается произносить вслух. — Как будто начал угасать.
У Арины сердце ударило сильно и больно.
— И только тогда вы пришли?
Он резко остановился.
Так резко, что она едва не налетела на него. Свет лампы качнулся, золотой круг пробежал по его лицу и подчеркнул в нем все: усталость, ярость, бессонницу, ту страшную, голую вину, которая жила где-то за сдержанностью.
— Я пришел, когда понял, что еще немного — и выбирать мне будет не из чего, — сказал он тихо.
Эта фраза ударила без грома. Именно потому и глубже.
Арина выдержала его взгляд. Не отвела глаз и теперь.
— Тогда идем дальше, — ответила она. — Позже вы решите, за что винить себя. Сейчас нужно успеть.
Он кивнул один раз, и они пошли быстрее.
Малая детская была не заперта — просто окружена охраной так плотно, будто внутри лежал уже не младенец, а открытая рана династии. Стражники расступились без слов. Ивена стояла у порога, бледная как полотно, с прижатыми к груди руками. Увидев Арину, она даже не поклонилась — только выдохнула так, будто все это время держалась на одном ожидании.
— Скорее, — сказала старая кормилица. — Он почти не плачет.
Вот теперь Арина по-настоящему испугалась.
Плач — плохой или хороший — всегда жизнь. Беззвучный ребенок после такой ночи был куда страшнее любого крика.
Она вошла в детскую и сразу почувствовала: воздух здесь другой.
Не горячий. Наоборот.
Слишком ровный. Слишком тихий. Слишком безжизненный.
Элар лежал не в колыбели, а на руках у Рейнарова личного слуги — худого, каменно-бледного юноши, который, похоже, уже не знал, как держать ребенка так, чтобы не сделать хуже. Рядом на столе стояли миски с водой, чистые ткани, заваренные отвары, жаровня тлела едва-едва. По комнате бродил запах воска, льна и тревоги.
Но не было главного.
Жара.
Не того, что пугал всех, а того, что делал Элара живым.
Арина подошла к слуге, и тот тут же, почти с благодарной поспешностью, передал младенца ей. Маленькое тело оказалось легким — слишком. Горячим лишь местами: виски, грудь, тонкая полоска у ключицы. Остальная кожа была странно сухой, словно огонь внутри не разрастался, а уходил куда-то в глубину, оставляя снаружи усталость и пустоту.
Элар не заплакал, когда она взяла его.
Только слабо дернул пальцами, потом медленно, очень медленно открыл рот, как будто хотел вдохнуть глубже, но не был уверен, что это стоит усилия.
— Нет, — тихо сказала Арина.
Она села прямо на край кровати, не разбирая, кому она здесь принадлежит, и развернула ткань на груди ребенка. Белесый след, оставшийся после подземного ритуала, изменился. Раньше он был похож на незавершенную царапину света. Теперь стал тоньше, длиннее и уходил глубже под кожу, будто незакрытая трещина, через которую силы не хватало вспыхнуть наружу.
Арина провела пальцами вдоль маленькой груди, прислушиваясь к дыханию.
Мало.
Слишком мало.
Как после тяжелой болезни. Или после того, как ребенка не просто напугали, а выдернули из одного состояния в другое и не дали до конца перейти.
— Он между, — выдохнула она раньше, чем успела подумать.
— Что это значит? — спросил Рейнар.
Она не ответила сразу. Потому что слово уже пришло. Слишком старое, слишком смутное, не из ее обычной практики. Не из города. Не из современных лекарей. Из тех полузабытых обрывков, что иногда всплывают в памяти вместе с запахом детского мыла, шершавыми ладонями бабки и ее короткими, странными фразами, которые Арина в детстве считала просто старческими суевериями.
“Бывает ребенок, который не доходит в первый раз. Тогда его не лечат — его доводят”.
“Бывает кровь, которой мало одного рождения”.
“Если солнце схватили чужой рукой, потом младенца надо родить обратно”.
Она никогда не понимала, откуда бабка знала такие вещи. Считала их устарелой деревенской мудростью. Теперь слова всплывали одно за другим, и от этого становилось не легче, а страшнее.
— Арина, — жестче сказал Рейнар. — Что это значит?
Она подняла глаза.
— Это значит, что его первый переход испортили. Сначала печать на королеве, потом узел в подземном круге. Он родился, вырвался, но не закрепился до конца. Его сила не стала ни дикой, ни устойчивой. Он как будто застрял между первым дыханием и тем, чем должен стать.
