Но даже эта боль была пустяком рядом с другим.
Она осталась без него.
И это не было просто материнским, заботливым “я волнуюсь за ребенка”. Нет. Куда страшнее. Она чувствовала это почти физически — как будто из пространства рядом вырезали часть воздуха, к которому тело успело привыкнуть.
Арина медленно опустилась на край кровати.
Попыталась глубоко вдохнуть.
Не вышло.
Перед глазами снова вставала галерея. Белые лица. Рука старой императрицы. Рейнар, вставший между ней и гвардией. Элар, которого она отдала сама.
Внутри поднималась злость — глухая, рвущая, почти животная.
На них.
На себя.
На Рейнара.
На весь этот дворец, который даже спасенного младенца сразу обернул не жизнью, а новой возможностью убить или сломать того, кто стоит рядом с троном не по праву крови.
Через какое-то время — она не поняла, сколько прошло — за дверью зашуршали голоса.
Сначала тихо.
Потом громче.
Тюремщики не входят в комнату без причины, зато слухи всегда входят первыми.
— ...говорят, королева умерла прямо после того, как та к ней полезла со своей иглой.
— А император что?
— Император ослеплен. Разве не видно? Она его околдовала еще в ночь родов. Иначе с чего бы ему носиться с городской акушеркой, как с...
— Тише, услышит.
— А что услышит? Весь двор уже знает. Ребенка украла тоже она. Просто не рассчитала, что найдут быстро. А теперь будет плакать, будто ни при чем.
— Скажешь тоже. Я слышала, она хотела через наследника получить место при троне. Мол, раз он только к ней и тянется, значит, дальше можно и…
— Ш-ш. Не надо вслух.
Арина медленно подняла голову.
Вот так.
Быстро.
Точно.
Без промедления.
Пока она сидела под замком с пустыми руками, ее уже превратили в то, чем удобно пугать весь двор: в женщину низкого происхождения, которая отравила королеву, привязала к себе императора, завела руки к наследнику и попыталась схватить больше, чем ей дозволено.
Не убийцу даже.
Хуже.
Чудовище в женском лице.
Потому что чудовище удобнее казнить, чем признать, что трон окружен предателями.
Она закрыла глаза.
Медленно выдохнула.
Нет.
Если она сейчас начнет биться о дверь, кричать, ломать ногти о камень и доказывать правду тем, кто уже кормится ложью, — они получат ровно ту картину, которую и хотели: истеричную женщину, не выдержавшую вины.
Нужно было думать.
Но думать мешало другое — то, чего раньше не было.
Пустота в груди.
Как будто где-то совсем рядом гаснет маленький огонь, а она не может до него дотянуться.
К вечеру это чувство стало хуже.
Сначала Арина пыталась убедить себя, что усталость и боль в боку делают ее слишком впечатлительной. Потом — что она просто слишком привыкла держать Элара на руках. Но когда в коридоре раздались быстрые шаги, затем чей-то приглушенный, тревожный окрик, а следом — бег и звон металла, она уже знала.
С ним плохо.
Она встала так резко, что комната качнулась.
Подошла к двери.
За ней снова шептались — уже не лениво, не сплетничая, а на настоящем нерве.
— ...не дышит толком!
— Снова пламя?
— Нет, хуже. Как будто и пламени нет. Гаснет.
— Позвали лекарей?
— Позвали всех, кого можно. Император вырвал бы сердце любому, кто сейчас ошибется.
— Говорят, он никого не подпускает и сам...
Дальше шаги ушли, слова распались.
Арина вцепилась пальцами в дверь.
Элар не просто беспокоился.
Он слабел.
Гаснет.
Она стояла так долго, что пальцы занемели.
Потом резко ударила ладонью в дверь — раз, второй.
Стража за ней дернулась не сразу.
— Откройте.
— Приказа нет.
— Откройте, иначе через час вы будете объяснять императору, почему молчали, когда наследник умирал.
— Назад от двери.
Арина стиснула зубы.
— Послушайте меня внимательно. У него не обычная болезнь. Его не лечат просто жаром, водой и молитвами. Если вы сейчас не передадите наверх, что он слабеет без меня, вы потом будете отвечать не перед советом и не перед старой императрицей. Перед отцом, у которого умрет сын.
Снаружи стало тихо.
Потом — тяжелое, нерешительное перешептывание.
Наконец один из стражников быстро ушел.
Другой остался у двери.
Арина прислонилась лбом к холодному дереву.
Горло сводило.
Она уже почти ненавидела эту странную, новую связь, потому что она делала ее уязвимой не хуже любви. Элар был не ее ребенком. Не по крови. Не по праву. И все же тело уже знало то, что разум еще пытался оспаривать: если с ним что-то случится, в ней самой тоже что-то не переживет этой ночи.
Час тянулся так медленно, будто башню поставили вне времени.
Ей принесли воду.
Потом сухой хлеб, к которому она не притронулась.
Потом лекарскую коробку с мазью для ожогов — без слов, без лица, просунув через приоткрытую дверь. Значит, наверху помнили о ее ранах, но не настолько, чтобы позвать.
Затем снова начались шаги.
На этот раз другие.
Собранные. Тяжелые. Быстрые. Не слуг. Не охраны нижнего яруса. Мужчины, привыкшего, что перед ним открывают прежде, чем он коснется двери.
