— Нет, — сказала она, уже не скрывая страха. — Если вы сейчас нас разлучите...
— Молчать, — отрезала старая императрица.
Но Рейнар не дал ей продолжить.
— Мой сын пойдет со мной. И Арина — тоже.
Он произнес это так, будто приговор уже вынесен.
На лице старой императрицы впервые за все это время мелькнула живая жесткость.
— Ты не можешь таскать за собой обвиняемую женщину по собственным покоям, пока весь двор знает, что она вышла с ребенком из запретных ходов.
— Могу.
— Тогда ты сам делаешь ее скандалом.
— Скандал устроили те, кто повязал моего сына белыми нитями в подземном храме.
Последняя фраза прозвучала уже не для матери. Для всех.
И в ней было достаточно правды, чтобы у нескольких человек в галерее лица изменились сразу. Храмовая хранительница едва заметно побледнела. Мейра перестала дышать на один удар сердца. Мирель опустила взгляд слишком резко.
Арина видела это.
И именно поэтому поняла: Рейнар сейчас опасен для них уже не только как отец и император. Он уже начал складывать картину. А они слишком привыкли, что мужское горе ослепляет и делает удобным.
— Ее уведут в северную башню под мою печать, — сказал Рейнар после короткой паузы. — Ни совет. Ни храм. Ни вы не получите к ней доступа без моего слова.
Это была уступка.
Не полная.
Не унизительная.
Но все же уступка двору — и одновременно способ оставить ее в живых хотя бы до ночи.
Арина поняла это сразу. И возненавидела всем телом.
Потому что он не мог сейчас сделать больше.
И потому что, возможно, делал единственное, что было возможно на глазах у стольких лиц.
Старая императрица медленно кивнула.
— Под твою печать, — согласилась она. — Пока.
Это “пока” было хуже угрозы.
Элар дернулся у нее на руках так резко, что плащ соскользнул с одного плеча. Маленькое лицо сморщилось, губы дрогнули. Под кожей у виска пробежала тонкая золотистая жилка.
— Он уже чувствует, — сказала Арина хрипло. — Вы все это видите и все равно…
— Отдай ребенка, — тихо сказал Рейнар.
Она вскинула на него глаза так резко, будто он ударил.
— Нет.
— Арина.
— Нет.
Он шагнул ближе.
Только теперь она заметила, насколько сам он бледен. Не театрально. Не красиво. Мертво устало. Под глазами тени стали резче, ворот черного камзола сбился, на манжете темнела то ли копоть, то ли чужая кровь из подземелья. Он выглядел человеком, который держится уже не на силе, а на одном только решении не падать при свидетелях.
— Послушайте меня, — сказал он почти шепотом. — Если они увидят, что вы и сейчас не выпускаете его из рук, даже я не удержу это в границах “под моей печатью”. Они разорвут вас здесь.
— А если я отдам его, они убьют меня позже. — Ее голос дрогнул. Не жалко. Зло. — И, возможно, его раньше.
Что-то мелькнуло в его глазах. Боль? Признание? Раздраженная, страшная правда о том, что он и сам понимает — она права, и все же требует от нее невозможного?
— Я не дам.
— Вы уже дали.
Это было жестоко.
Но и это было правдой.
Он выдержал удар не лицом даже — всем телом. На секунду прикрыл глаза. Потом очень тихо произнес:
— Мне нужно, чтобы вы выбрали не гордость, а еще одну ночь жизни. Для себя. И для него.
Она смотрела на него и ненавидела эту секунду так сильно, что в груди стало больно.
Потому что он снова говорил правду.
Потому что выбора ей не оставили.
Потому что если она сейчас упрется до конца, Элар сорвется у всех на глазах, а ее просто сметут — уже не как женщину, а как угрозу порядку.
Арина медленно опустила взгляд на ребенка.
Он не плакал. Просто смотрел на нее мутно, по-младенчески, и жадно ловил воздух короткими вдохами. На щеке дрожала маленькая золотая искра.
— Тише, — едва слышно прошептала она, прижимаясь губами к его лбу. — Не думай, что я отдаю. Я просто доживаю до ночи.
Потом подняла голову.
— Только вам, — сказала она Рейнару. — И если с ним что-то случится…
— Знаю.
Он протянул руки.
Арина передала Элара так медленно, будто вместе с ребенком из нее по кускам вытягивали собственное сердце. Стоило маленькое тело оказаться у Рейнара, как воздух вокруг них сразу стал тоньше, суше. Элар всхлипнул, выгнулся, но не вспыхнул — видимо, слишком устал даже для пламени. Рейнар прижал его к себе крепко, но осторожно, как человек, которому дали не право, а последнюю попытку.
И только когда ребенок оказался уже не у нее на руках, Арина поняла, насколько пустыми они стали.
Пустыми и бесполезными.
Гвардейцы подошли ближе.
На этот раз она не сопротивлялась.
Не потому, что смирилась. Просто вся ее сила в ту минуту ушла на то, чтобы не смотреть, как Рейнар уносит сына в обратную сторону коридора.
Ее не бросили в общую дворцовую темницу.
Северная башня оказалась чем-то хуже — и в то же время приличнее. Верхний закрытый ярус с узкими комнатами под стражей, где держали тех, кого еще не решили, как называть: преступником, свидетелем, неудобным человеком или временной угрозой, которую нельзя пока убить слишком открыто. Каменные стены, узкое окно, тяжелая дверь с печатью, стол, кувшин воды, жесткая кровать, сундук без замка и ни одной лишней вещи.
Не подземелье.
Просто тишина, в которой можно сходить с ума медленнее.
Когда дверь закрылась, Арина еще несколько секунд стояла, не двигаясь.
Потом прижала к лицу обе ладони — и тут же стиснула зубы от боли. Ожоги, полученные в храме, уже наливались горячей пульсацией. Правая ладонь пострадала сильнее, бок тоже ломило все резче, будто там под ребрами кто-то оставил раскаленную монету.
