Арина почувствовала, как у нее внутри снова поднимается страх.
Не потому, что она боялась крови или старого ритуала. Хуже. Потому что вдруг слишком ясно поняла цену.
Если все это правда, если обряд действительно закрепит связь, тогда ее уже не выпустят из этой истории так, как выпускают случайную женщину после тяжелой ночи. Тогда все, что казалось временным, станет новым порядком. Не обязательно признанным вслух. Но неотменимым.
Она подняла глаза на Рейнара.
— Вы понимаете, что просите?
— Да.
— Нет. — Боль в боку сделалась резче, но голос у нее оставался твердым. — Вы понимаете только, что это может спасти сына. Но если Ивена права, потом весь двор получит не просто повод для скандала. Они получат меня как живое доказательство того, что ваш наследник связан с женщиной без имени при дворе. А вы — еще один повод для войны с собственной матерью и советом. И если я войду в этот обряд, назад дороги уже не будет.
Он выдержал ее взгляд.
— Я знаю.
— И все равно готовы?
Он подошел ближе. Настолько, что ей пришлось запрокинуть лицо. Лампа за его спиной делала черты резче, темнее. Он уже не выглядел только императором — скорее мужчиной, которого ночь загнала туда, где больше нельзя отделять власть от боли.
— Я готов на все, что оставит его живым, — сказал Рейнар. Потом, после короткой паузы, добавил тихо и беззащитно-честно: — И, как оказалось, вас тоже.
Эти слова нельзя было не услышать.
Они вошли в нее глубже, чем следовало бы сейчас, когда ребенок слабел, старые обряды поднимались из пыли, а весь двор, вероятно, уже жил на пределе слухов и подозрений.
Арина отвела взгляд первой.
Потому что если бы не отвела, увидела бы в его лице слишком многое — больше, чем могла позволить себе в эту минуту.
— Тогда не тратьте это на признания, — произнесла она хрипло. — Тратьте на дело.
Но внутри уже дрогнуло.
Комната второго круга находилась не в подземном храме и не в парадном крыле. Ее прятали глубже и проще — в старом женском корпусе, когда-то соединенном с королевскими покоями для родов и послеродового затворничества. Слишком древняя, чтобы служить по-прежнему. Слишком важная, чтобы о ней забыли совсем. Дверь туда открывалась из узкого коридора за тканой шпалерой, где никто из придворных не искал бы тайну — только пыль и старое дерево.
Пока Ивена и Мирель — да, именно Мирель, неожиданно и без лишних слов ставшая помогать — готовили комнату, Рейнар отвел Арину в соседнее помещение, пустое и тихое. Там пахло чистым камнем, льном и чуть-чуть дымом. На столе уже стояли вода, полотна, маленький ларец с иглами, бинтами и мазью.
— Сядьте, — сказал он.
— Мне не до…
— Сядьте.
На этот раз в его голосе не было приказа государя. Только короткая, резкая забота человека, у которого терпение давно на исходе.
Арина села.
Только тогда поняла, насколько дрожат колени.
Рейнар открыл ларец, взял чистую ткань, кувшин с теплой водой и опустился перед ней на одно колено, будто для него сейчас не существовало ни титула, ни внешнего вида этого жеста, ни того, как он будет выглядеть, если кто-то войдет.
— Что вы делаете? — выдохнула она.
— То, что должен был сделать кто-то раньше.
Он осторожно взял ее правую ладонь.
Ожог уже наливался темным красным по основанию большого пальца и по ребру кисти. От теплой воды сначала стало больнее, потом легче. Она невольно втянула воздух.
— Терпите, — тихо сказал он.
— Как любезно.
Это должно было прозвучать язвительно. Но усталость съела остроту. Осталась только почти нежность, которой она не собиралась вкладывать в голос.
Он поднял глаза.
На миг — всего на миг — их лица оказались слишком близко. И в этой близости не было ничего изящного или придуманного. Только ночь, усталость, обожженная кожа, ребенок за стеной и мужчина, который сам промывает ей ладонь так бережно, словно боится причинить лишнюю боль.
— Я должен был прийти раньше, — сказал он.
— В темницу?
— К вам. Во все это. К ней тоже.
Слова были простыми. И тем опаснее.
Арина опустила ресницы.
— Это не тот разговор, который стоит вести перед обрядом.
— А если после обряда не будет времени?
Она резко подняла голову.
Он не отвел взгляд.
— После этой ночи я больше не верю во “впереди успеется”, — тихо произнес Рейнар. — Я слишком долго так думал.
Эта фраза могла бы стать началом чего-то совсем иного, в другое время и не между каменными стенами, пропахшими бессонницей и страхом. Но даже сейчас она тронула глубже, чем ей хотелось.
Потому что была не красивой.
Правдивой.
Он закончил перевязку ладони, перешел к другой, потом осторожно коснулся пальцами ее правого бока поверх платья.
— Здесь?
Арина замерла.
— Да.
— Разрешите.
Она не ответила вслух. Только кивнула.
Его пальцы осторожно подняли ткань камзола и рубашки ровно настолько, чтобы увидеть кожу у ребер. Там уже темнел широкий след удара — не открытая рана, но тяжелый синяк с неровной красной полосой по краю, там, где ее хлестнул остаточный выброс силы.
Рейнар выдохнул сквозь зубы. Не зло — сдержанно, как человек, который мысленно уже складывает новый счет к тем, кого собирается уничтожить позже.
— Вы не должны были принимать это на себя.
— Я не принимала. Я просто была ближе.
— Это и есть принятие.
Он смочил ткань чем-то холодным из ларца и прижал к ушибу. Арина невольно дернулась, хватая воздух, и в ту же секунду его вторая рука легла ей на талию — крепко, удерживающе, но без насилия. Просто чтобы не дать уйти от боли раньше, чем холод начнет помогать.
И этот контакт оказался страшнее самого прикосновения к ушибу.
Потому что вдруг стал слишком явным.
