Пустой I. Часть 1 (СИ) - Скабер Артемий

Свободное время я использовал для того чтобы найти способ, как мне повторить давление на зерно. В те два момента, когда я испытал это чувство… честно, повторять опыт не хотелось. Но я понимал, что без устойчивости моё зерно будет неправильным, «гнилым», как говорил Вирг. И тогда все старания будут напрасны.

Поэтому искал, как мне вернуть это давление самому. Уже несколько дней маялся в попытках, которые ни к чему не привели. Было бы куда проще, если знания оказались в трактате или ими поделился Ксур. Вот только кузнец мне ничего не скажет, а трактат…

Я прокручивал, что там написано снова и снова. Он какой-то странный, всё, что я узнал сам и нашёл в нём… Можно было куда проще написать. Да и дать конкретные шаги. Почему так? Впрочем, сейчас это пустые мысли. Нужна практика.

Я сел на кровать и закрыл глаза. Уже день наступил. Втянул энергию на вдохе и следил за тем, как она растворяется в теле. Простое действие, почти глупое. Но другого у меня не было.

Вдохнул глубже. Потянул холодок с воздухом, почувствовал привкус железа на языке. Зерно откликнулось, приняло поток.

Ничего. Зерно билось как обычно, ровно, сытно. Вчера я поел хорошо, но никакого давления. Просто задержанный воздух и зерно, которое пульсирует себе и не понимает, чего от него хотят.

Может, слишком мало набрал?

Ещё попытка. На этот раз глубже, медленнее. Тянул холодок так, как тяну, когда несу тяжёлый камень и хочу, чтобы мышцы держали дольше. Жадно, внимательно, не упуская ни крупицы. Зерно наполнилось сильнее, чем при обычном вдохе. Я почувствовал разницу в весе того, что внутри. Задержал дыхание случайно дольше, чем нужно.

Зерно… чуть плотнее стало? Или мне показалось?

Я ждал. Считал пульсации.

Нет. Просто зерно, набитое едой и энергией. Живое, но никакого давления. Будто кувшин с водой. Налитый, но не давящий.

Встал. Прошёлся по комнате, три шага туда, три обратно. Печь ещё держала тепло с утра. Огляделся так, словно моё окружение имело ответ. Взгляд скользил по дому и ни за что не зацепился. Вернулся на кровать и сел. Если задержать дыхание, воздух не выходит. Давит на лёгкие изнутри. Может, так попробовать? Тем более там как-то странно дёрнулось, когда я это сделал.

Набрал в грудь с запасом. Потянул холодок, много, столько, сколько мог взять за один долгий вдох. Зерно приняло поток, словно набухло, стало тяжёлым. Я почувствовал знакомую упругость в мышцах.

Задержал дыхание и одновременно попробовал. Не думать, а сделать. Представил, что воздух в груди давит вниз, к зерну. Сжал грудную клетку чуть внутрь, как сжимают, когда поднимают что-то тяжёлое и не хотят опустить.

Что-то дрогнуло в том месте, где зерно, что-то немного сдвинулось. Тяжесть пошла иначе, не равномерно, а с давлением сверху. Слабое, едва заметное, но живое ощущение. Зерно отреагировало. Сжалось в ответ, как тогда в третьих руинах, но совсем-совсем слегка.

Я выпустил запертый воздух медленно. Сидел и разбирал то, что почувствовал. Вот оно! Слабое, почти никакое, но настоящее давление. Сравнил с тем, что было от Вирга. Там зерно «исчезло» от ужаса, а здесь… разница такая, что смешно даже. Внешнее давление сильнее на порядок, и никакой задержкой дыхания это не исправить. Но хоть что-то.

Уставился на печь. Огонь внутри, стены снаружи. Если зерно не умеет держать даже такое внутреннее давление — то что оно сделает, когда снаружи придёт по-настоящему?

Характеристики зерна, пусть они и упоминаются в трактате, но почему прямо не сказано, что это важно? Что без них дальше возвышение будет слабым и неправильным? Не могли же это сделать специально?

Плевать!

Я обязан подготовиться. Враги, звери на пути возвышения… Я должен быть готов. Попробовал ещё раз. Загнал порцию воздуха в самый низ живота. Грудь окаменела, передавая вес внутреннему очагу.

Зерно сжалось чуть сильнее, но оно не провалилось и не замерло. Держало. Сделал ещё три раза. Получил одинаковый результат. Неудобно — да, что-то вроде тяжести под рёбрами, куда давили лёгкие.

Буду делать так каждый раз, когда есть свободная минута. Пока нет рядом зверя, что идёт путём возвышения, придётся обходиться своим способом.

Встал. Внутри заворочался сосущий голод. Закрыл глаза и сморщился. Эта практика… Моё возвышение требует всё больше и больше. Еды, мяса, тренировок, энергии. И это когда охоты стало меньше.

Стук в дверь. Я подошёл и открыл.

На пороге стояла женщина, которую я видел несколько раз у колодца. Не знал имени. Лицо обычное, деревенское — загорелое, с морщинами у глаз, волосы убраны под платок. В руках держала узелок и глиняную миску, накрытую тряпкой. Она посмотрела на меня, потом в сторону, будто боялась, что её кто-то видит.

— Твоя доля, охотник, — сказала она коротко. Голос ровный, без тепла и злобы. Протянула узелок.

Я взял. Тяжёлый. Под тряпкой в миске что-то горячее.

— Мясо там и корень, — добавила она. — И лепёшки.

Кивнул.

Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Я стоял на пороге и смотрел ей вслед. Несмотря на то, что я стал охотником, для остальных я по-прежнему пустой и сын воров. Вот только сейчас меня это уже не задевало.

Занёс всё внутрь. Развязал узелок. Четыре лепёшки, плотные, ещё не остывшие. В миске под тряпкой — горький корень, нарезанный кольцами, и два маленьких куска мяса. Запах шёл такой, что зерно дёрнулось сразу.

Поставил миску на угол стола. Осмотрел, посчитал. Два куска мяса. Четыре лепёшки и корень.

Один кусок мяса и одну лепёшку отложил отдельно. Это на сейчас. Второй кусок и лепёшку оставлю, когда вернусь с дежурства. Ещё две лепёшки будут на завтра, по одной. Корень поровну, к каждой порции по немного. Хоть он горький, но тело хорошо держится, когда его ешь.

Если съесть всё сразу, то зерно набухнет на время, а потом — пустота. Если малыми порциями, то работает ровнее. Взял свою долю и сел.

Жевал медленно. Мясо было хорошим — жёстким, но сочным и с дымком. Иглоспин не иначе, корень горчил на языке. Проглотил. Сытость ударила изнутри, разжимая сведённые мышцы. Съел лепёшку в три откуса, запил водой. Убрал остаток в узелок и положил внутрь печи, что уже остыла. После повторил свою новую тренировку по давлению. Ещё одна причина, почему она для меня важна — Вирг. Я хочу научиться до его приезда прятать своё ядро.

Ближе к вечеру вышел на улицу.

Ветер нёс запах пыли и жжёного дерева. Тени от домов ложились длинными полосами. Я прошёл мимо колодца, мимо кузни, откуда не доносилось ударов.

Айна и Марта шли от края деревни, там, где росли заросли у южной стены. Обе с корзинами, большими, набитыми под края. Марта несла свою двумя руками, согнувшись чуть вперёд под тяжестью. Айна тащила свою на согнутом локте, второй рукой придерживала сверху, чтобы не рассыпалось. На щеке у неё была длинная царапина, розовая, свежая. Платье цеплялось за корзину.

Им навстречу шли двое — мужик из тех, что всегда поддакивал Тариму, и его жена. Мужик увидел Марту и чуть свернул в сторону, его жена опустила взгляд. Айна смотрела в землю, а Марта шла гордо, подняв голову и смотрела так же, как и до гибели мужа.

Я остановился у стены. Они прошли через площадь к своему дому. Никто больше не подходил и не помогал, той, кто лечила их и детей. Вот только у меня есть долг перед ней. Она заботилась обо мне, после того как я открыл зерно и чуть не умер. Потом мазь, что она прислала с Айной и… трактат. Я прочитал его и получил, что хотел. Я верну свой долг ей. Им.

Рун нашёл меня у стены кузни, уже когда солнца начали садиться. Встал рядом, не здороваясь. Смотрел на ворота.

— Сегодня ночью охрана по-другому, — сказал он. — Послабее встанут внутри, у домов. Остальные за ворота, но недалеко.

— Насколько?

— Слышимость крика. Если что-то движется к деревне… Подаём сигнал и возвращаемся. Вы должны быть готовы.

Я кивнул.

— Харек придёт, — продолжил Рун. — Савр, Дейр и ты. Будьте тут дежурить.

Он помолчал, потом добавил: