Игры Ариев. Книга четвертая (СИ) - Снегов Андрей

Я не сказал им о предложении Гдовского стать наставником на Играх Ариев. Идея эта всплывала в моей голове все чаще и чаще, но озвучить эту мысль я был не готов даже самым близким друзьям. Пока не готов. Потому что это означало бы признать, что я планирую жить после того, как убью князя Псковского. А у меня не было уверенности, что это возможно.

Повисла тяжелая пауза. Мы лежали под звездным небом, каждый погруженный в свои мысли о будущем, которое казалось таким далеким и неопределенным, туманным, как утренняя дымка над Ладогой. Ветер шелестел в кронах деревьев, создавая иллюзию шепота — будто сами деревья обсуждали нашу судьбу. Ручей журчал свою вечную песню, безразличную к человеческим печалям. А где-то вдали ухала сова, напоминая о том, что лес живет своей жизнью, и наши проблемы ему безразличны.

— У нас есть более важная проблема, чем неопределенное будущее и длина причиндал, — с горькой усмешкой сказал я, решившись наконец разрушить нашу идиллию. — Угроза Тульского. Вы так славно бились за десятую Крепость, что у нас прибавление — два пятирунника. И оба могут управлять Рунным Камнем. Но дело даже не в этом.

Я повернул голову и посмотрел Юрию прямо в глаза. Нужно было сказать это напрямую, без обиняков и недомолвок. Друзья заслуживали правды, какой бы горькой и страшной она ни была. Они имели право знать, в какой опасности находятся.

— Тульский предложил мне выбор — он или вы, — голос мой прозвучал хрипло, и я замолчал на мгновение, собираясь с духом, чтобы продолжить. — Он не знает о нашей кровной связи и о том, что выбора у меня на самом деле нет. А если бы и был, я бы вас не предал…

Слова застряли у меня в горле, и я закрыл глаза, пытаясь выкинуть из головы воспоминания. Перед внутренним взором мгновенно возникло лицо Алекса Волховского — первого убитого мной ария. Широко распахнутые от ужаса и непонимания глаза, рот, открытый в беззвучном крике — лицо моего спасителя до сих пор преследовало меня в кошмарах, возвращаясь снова и снова.

— Он убьет тебя, Юрий, — тихо, но твердо произнес я, глядя другу прямо в глаза. — Это лишь вопрос времени. Времени и обстоятельств. Ярослав хочет отомстить за Бояну и его останавливала лишь нужда во мне…

— Я дорого продам свою жизнь! — вспыхнул Юрий, приподнимаясь на локтях и сжимая кулаки так, что побелели костяшки пальцев.

Через связь я почувствовал гордость, смешанную с яростью, готовность сражаться до последнего вдоха. Ростовский не боялся смерти, но не собирался идти на нее покорно, как агнец на заклание. Он был готов сражаться.

— Это не имеет никакого значения для того, кто сгорает в погребальном костре, — возразил я с горечью, которую даже не пытался скрыть. — Мертвому все равно, сколько врагов он утащил за собой в могилу. Все равно, насколько красиво он умер. Он просто мертв. И все.

Свят все это время молчал, но теперь заговорил, и в его голосе звучала тревога, смешанная с решимостью.

— Ты предлагаешь организовать мятеж? Свергнуть Тульского силой? Но мы втроем ничего не сделаем, даже с твоими шестью рунами. У него слишком много сторонников. Командиры других отрядов пойдут за ним, а не за нами. Они боятся его. И боятся перемен.

— Этот путь тоже ведет нас к погребальному костру, — я покачал головой, глядя в звездное небо. — Даже если нам удастся убить Ярослава, его люди порвут нас на куски.

— А что тогда? — нетерпеливо спросил Свят, переворачиваясь на живот и подпирая голову руками.

Я глубоко вздохнул, готовясь озвучить мысль, которая крутилась в голове уже несколько дней, не давая покоя. Мысль опасную, граничащую с предательством идеалов, в которые нас учили верить с детства. Но единственную разумную в нашей ситуации.

— Нужно уходить! — решительно сказал я. — Уходить к апостольникам и сражаться вместе с ними. У нас впереди вся ночь — до утра никто не хватится. А когда Тульский поймет, что мы ушли, будет поздно снаряжать погоню!

Мои слова повисли в воздухе как приговор. Свят и Юрий переглянулись, как в их глазах отразилось потрясение, смешанное с непониманием. Дезертирство для ария — один из самых тяжких грехов. Хуже, чем трусость в бою. Хуже, чем предательство товарищей. Хуже, чем убийство ребенка. Потому что дезертир предает не одного человека, а весь Род, всю систему, все, на чем держится Империя.

— А как же твоя Лада? — спросил Свят после долгой, напряженной паузы, приподнявшись на локте и глядя на меня широко раскрытыми глазами, которые в лунном свете казались чернильно-черными.

Вопрос ударил в самое больное место, будто нож воткнули между ребер и повернули.

— Ей ничего не грозит, — ответил я, и в груди что-то сжалось от боли, которую я пытался не показывать. — После смерти Бояны Тульский с девчонок пылинки сдувает. Он не посмеет тронуть целительницу. Это было бы самоубийством — кадеты разорвут его на части, если он причинит вред той, кто спасает их жизни каждый день.

— Ей ты тоже побег предлагал? — тихо спросил Юрий.

— Предлагал, — признался я, отводя взгляд. — Но она не захотела. Раненые, ответственность целителя, арии так не поступают… Все эти высокие слова о долге и чести. О том, что она не может бросить тех, кто нуждается в ее помощи. Что она дала клятву исцелять, а не бежать при первой опасности.

Я вздохнул и с тоской посмотрел на звезды, пытаясь прочитать в их россыпи правильное решение. Но небо молчало, безразличное к человеческим страданиям и сомнениям.

— Мы не очень ладим в последнее время, — тихо произнес я после долгой паузы, проговаривая вслух то, о чем раньше молчал.

— Любовь прошла, завяли маки? — спросил Юрий с усмешкой, пытаясь разрядить обстановку.

— Не прошла, — покачал я головой, подбирая слова, пытаясь объяснить то, что сам не до конца понимал. — Просто она изменилась. Раньше между нами была страсть — яркая, обжигающая, всепоглощающая, как пожар в степи. Мы не могли наглядеться друг на друга, не могли оторваться друг от друга, каждое прикосновение было как электрический разряд. А теперь… Теперь это что-то другое. Более глубокое, но менее яркое. Привычка вместо страсти. Нежность вместо огня. Привязанность вместо безумия. И Лада предложила мне уйти одному, если я хочу… Сказала, что не будет меня удерживать…

— Но это не мешает вам каждую ночь…

— Свят! — резко перебил его Юрий, и в его голосе прозвучала сталь. — Будь другом — заткнись!

Я перевел взгляд с одного друга на другого. Настал момент истины. Сейчас решится наша судьба — останемся мы в Крепости, чтобы встретить смерть, или уйдем к апостольникам, чтобы получить шанс на жизнь.

— Вы готовы уйти? — спросил я прямо и посмотрел сначала в глаза Святу, а затем перевел взгляд на Юрия. — Прямо сейчас? Этой ночью? Не оглядываясь назад.?

Ростовский медленно покачал головой. Через связь я почувствовал твердость его решения — непоколебимую, как скала, неизменную, как восход солнца.

— Нет! — твердо ответил он, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Это не по чести. Дезертировать — значит предать всех, кто остается. Предать тех, кто верит в нас, кто сражается рядом с нами, кто полагается на нашу силу. Я не могу так поступить. Не могу запятнать свое имя, имя своего Рода, память своих предков.

Он говорил абсолютно искренне. Честь для него была не пустым звуком, не красивым словом для прикрытия трусости или корысти. Это был стержень, на котором держалась вся его личность. Кодекс, которым он жил и готов был умереть. И он не мог поступиться им, даже чтобы спасти собственную жизнь. Даже зная, что это решение может стоить ему ее.

Я понимал его. Более того — уважал его выбор, даже не соглашаясь с ним. Именно такие люди, как Юрий Ростовский, делали Империю сильной. Не хитрые политики, не интриганы и не манипуляторы. А арии, для которых честь дороже жизни, слово дороже золота, а верность — превыше всего.

— Я тоже останусь! — тихо, но твердо сказал Свят после недолгого колебания. — Уж если Юрий не боится…

Через связь я почувствовал, что его решение далось труднее, чем Юрию. Свят боялся — боялся Тульского, боялся смерти, боялся того, что ждет нас впереди. Страх был реальным, осязаемым, почти физическим. Но страх потери чести оказался сильнее страха смерти.