Игры Ариев. Книга четвертая (СИ) - Снегов Андрей

Переубедить друзей мне не удастся. Я понял это столь же ясно, сколь ясной была эта по-летнему теплая ночь. Их решения были приняты. Окончательно и бесповоротно. Никакие мои аргументы, никакие угрозы, никакие мольбы не изменят их выбора.

Я молчал и смотрел на опостылевший мне рисунок созвездий, пытаясь составить слово «Жизнь» из слова «Смерть». Но буквы не складывались, как ни старайся. Не было между этими словами ничего общего, кроме неизбежности.

Мы все знали, что остаемся, чтобы умереть. Может, не завтра. Может, не через неделю. Но смерть уже стояла за нашими спинами, терпеливо ожидая своего часа, точа косу. Я видел ее отражение в глазах друзей, чувствовал ее холодное дыхание на затылке, слышал ее тихий смех в шелесте листвы.

И потому мне хотелось каждую минуту пить залпом, пить до самого дна, не оставляя ни капли. Жить так, словно это последний день. Смеяться так, словно завтра не наступит. Любить так, словно это последний раз.

Время вдруг стало драгоценным — каждая секунда, проведенная с друзьями, каждое их слово, каждый взгляд. Все это могло оборваться в любой момент, исчезнуть, как исчезает утренний туман под лучами солнца, раствориться, не оставив следа. И я хотел запомнить это. Запечатлеть в памяти навсегда — эту ночь, это небо, эти лица, эти голоса.

— Значит, остаемся зимовать⁈ — хмуро спросил я, но затем улыбнулся — широко, по-мальчишески, отгоняя мрачные мысли прочь, как назойливых мух.

Я резко вскочил на ноги, схватил Свята за шею одной рукой, Юрия — другой, и вместе с ними бросился в воду. Холодные струи ударили по разгоряченному телу, вышибив дух и заставив сердце колотиться быстрее, прогоняя остатки тяжелых мыслей.

— Это не честно! — кричал Свят, пытаясь высвободиться из моих рук и одновременно утопить меня. — У тебя на две руны больше! Нечестная игра!

— Все честно! — возразил Юрий, нырнул под воду с грацией выдры, одной рукой утопил Тверского, а другой толкнул меня в грудь с такой силой, что я потерял равновесие и рухнул в воду лицом вперед.

Мы боролись, смеялись, топили друг друга, забыв обо всем на свете — о Тульском, о войне, о смерти, о завтрашнем дне. Вода была холодной, но мы не чувствовали холода. Мы были живы. Мы были вместе. Мы были свободны. И этого было достаточно для счастья.

Но даже сквозь смех и радость, даже сквозь опьянение моментом и иллюзию беззаботности у меня на глазах проступали слезы.

Это была ночь прощания.

Глава 16

Смерть наступает на пятки

Боль ворвалась в сознание подобно урагану, захлестывая яростью и отчаянием, вырывая из цепких объятий сна. Острая, пронзительная, невыносимая — она прошла через связь как раскаленный клинок, оставляя после себя пустоту и оглушающую тишину. Я почувствовал, как что-то оборвалось внутри, словно лопнула натянутая до предела струна.

Я вскочил со своего ложа и схватил меч раньше, чем успел осмыслить происходящее. Рука сама легла на рукоять, пальцы сжали ее до боли в суставах. Сердце колотилось как бешеное, отдаваясь болью в висках. В горле пересохло, и каждый вдох царапал гортань.

Было тихо. Подозрительно, неестественно тихо. Из комнаты напротив лился неоновый свет рунного камня — холодный, мертвенный, похожий на свет луны в безоблачную зимнюю ночь. Тени плясали на стенах, создавая причудливые узоры, в которых мерещились фигуры с оружием. В моей спальне были только мы с Ладой. Она спала рядом, полностью обнаженная, прекрасная и желанная даже в этот момент острой тревоги.

Неоновый свет серебрил ее кожу, превращая девушку в мраморную статую. Ее волосы разметались по подушке темным веером, грудь мерно поднималась и опускалась в такт дыханию. На ее лице застыло выражение умиротворения — редкое в последние недели, когда каждый день приносил новые потери и новую боль.

Приснилось, наверное — попытался я убедить себя, но внутренний голос кричал об опасности. Я сел на кровать и нежно погладил спящую Ладу по щеке. Кожа под пальцами была теплой, живой, и от этого прикосновения по телу прошла волна нежности, смешанной с острым страхом потери.

Каждую ночь мы доводили друг друга до полного изнеможения, словно пытаясь вместить в эти краткие часы целую жизнь. Страсть горела в нас неугасимым пламенем, подпитываемая близостью смерти. Наверное, потому что любая ночь могла стать последней. Мы оба понимали это, хотя никогда не говорили вслух. Слова могли разрушить хрупкую иллюзию безопасности, которую мы создавали в объятиях друг друга.

С лестницы послышались осторожные шаги — едва слышные, аккуратные. Кто-то спускался, стараясь не шуметь, но старые кожаные сандалии предательски скрипели на камнях. Тихий звук ударил по ушам, и в этот момент я понял, понял с ужасающей, леденящей душу ясностью, что не ощущаю Тверского и Ростовского!

В сознании царила пустота — абсолютная, оглушающая, невыносимая. Там, где еще несколько мгновений назад пульсировали две яркие искры их присутствия, теперь зияли черные дыры. Связь оборвалась. Не ослабла, не притупилась — оборвалась начисто, как перерубленный топором канат. Я снова был один. Совершенно один, как в дни до ритуала, который связал нас троих.

Холод пробежал по спине, заставляя волосы на загривке встать дыбом. Это могло означать только одно — мои друзья мертвы. Убиты. Предательски зарезаны во сне или в неравном бою. И теперь кто-то спускался по лестнице, чтобы завершить начатое.

Я встал за открытой дверью с мечом наизготовку, ожидая непрошенных гостей. Рукоять оружия была холодной и скользкой от моего пота, но хватка оставалась твердой. Дыхание выровнялось, сердцебиение замедлилось. В такие моменты время словно растягивается, и каждая секунда длится целую вечность.

Судя по звуку шагов, полночный гость был одинок. Пришедший в одиночку, чтобы убить шестирунника, был либо безумцем, либо очень уверенным в себе. Либо тем, кто мог сражаться со мной н равных. Последняя мысль обожгла сознание догадкой — Тульский. Это мог быть только он.

Шаги приближались. Медленные, размеренные, без спешки. Человек спускался не крадучись, но и не топая — просто шел, уверенный в своей безопасности. Или в своей правоте. Тень мелькнула в дверном проеме, и я напрягся, готовый к броску.

— Олег! — раздался негромкий голос, и я едва не выронил меч от неожиданности. — Это Борис Торопецкий! Тебе нужно уходить! Немедленно!

Торопецкий? Что он здесь делает посреди ночи? И почему предупреждает меня?

Я вышел из-за двери и встал напротив Бориса, не опуская меча. В полутьме, освещенная неоновым светом из соседней комнаты, его фигура казалась призрачной и невесомой, словно сотканной из теней и неонового света. Лицо было бледным, на лбу блестели капли пота, а руки мелко дрожали.

Я все понял по его глазам. Виноватым и испуганным, полным боли и сожаления. В них отражалось знание чего-то ужасного, непоправимого. Это были глаза человека, принесшего дурные вести, глаза вестника смерти.

Свят и Юрий убиты. Теперь сомнений не было.

Знание обрушилось на меня как лавина, погребая под собой остатки надежды. Мои друзья, мои побратимы, те, с кем я делил кровь и кров — мертвы. Их больше нет. Никогда не будет.

Ярость поднялась из глубины души подобно извержению вулкана — горячая, всепоглощающая, неконтролируемая. Она заполнила каждую клеточку тела, превращая кровь в кипящую лаву, а мысли — в алый туман. Руки задрожали от желания убивать, крушить, уничтожать. Мир окрасился в красные тона, и желание отомстить стало нестерпимым. Отомстить немедленно, жестоко — искупать убийц в их же крови.

Я видел их перед внутренним взором — Свята с его вечными шутками и неугомонным характером, Юрия с его непоколебимой честью и верностью. Видел, как они смеялись вчера вечером за ужином, как спорили о тактике предстоящего боя, как хлопали друг друга по плечам. Живые, теплые, настоящие. А теперь — холодные трупы, лежащие в лужах собственной крови.

Горло сдавило спазмом, глаза защипало от подступающих слез. Но я не дал им пролиться. Арии не плачут! Не плачут, даже когда узнают о вероломном убийстве своих друзей! Даже когда весь мир рушится, а душа разрывается на части от боли и ярости.