Надел Монокль, взял в руки Иглу.
«Инструмент активен».
«Задача не определена».
Ясно. Ей нужно намерение. Я закрыл глаза.
Чего хочет Лёха? Я стал вспоминать наше первое знакомство. Как он загорелся идеей стать тату-мастером. А был просто курьером в одной посредственной фирме. Как я продумал схему, как его обучить. Как он начал тренировки. Сделал первую татуировку, сам себе.
Аккуратно повёл Иглой над его кожей, не касаясь.
«Намерение считано: возврат воли».
«Обнаружено чужое воздействие. Плотность средняя. Крепление поверхностное».
Игла в пальцах потяжелела.
«Воздействие снято».
Лёха дёрнулся всем телом. И уставился на меня.
— Эй, ты чего⁈ — воскликнул он. — Что за шаманские обряды в подсобке⁈
Я выдохнул.
— Всё нормально.
— Какое нормально! — он выдернул руку и уставился на неё. — Ты меня иголкой тыкал?
— Не тыкал. Лёха, скажи, чего ты хочешь прямо сейчас.
Он захлопал глазами.
— Жрать хочу, — сказал он. — Дико. Утром не позавтракал, хотел поскорее потренироваться прийти перед сегодняшним клиентом. Надо Вике звякнуть или новенькой этой, пусть похавать принесут.
Я улыбнулся. Вот и возвращение Лёхи.
— Ну так позвони, — кивнул я.
Он хлопнул себя по лбу и умчался. Получилось, подавление воли было снято Иглой и Моноклем.
Но Ильдар Тагирович совсем уж переходил все границы. Так что я твёрдо решил после пари с Гордеевым им заняться.
* * *
В двенадцать часов ко мне пришёл клиент. Мужчина лет пятидесяти пяти, сухощавый, в очках. Пальцы у него были тонкие, с коротко подстриженными ногтями.
— Аркадий Семёнович, — представился он и слегка поклонился.
Поклонился. Давно же я такого не видел! Полгода назад я привыкал к тому, что люди не кланяются. Привык, а он внезапно взял и поклонился.
— Артём, — кивнул я. — Присаживайтесь.
Он сел, аккуратно поставив портфель у ноги.
— Я реставратор, — сказал Аркадий Семёнович. — Живописи. Работаю в мастерской при музее, ну и частные заказы беру.
— Давно?
— Тридцать четыре года.
Солидный срок! Снова жизнь столкнула меня с кем-то близким мне по профессии.
— Я всю жизнь возвращаю краски на выцветшие холсты, — сказал Аркадий Семёнович. — Приносят картину, а на ней ничего не видно. И ты сидишь над ней три месяца. И появляется небо, например.
Забавно, ведь мои картины он тоже вполне мог реставрировать. Только вот Игорь Ларин в этом мире был другим, это был не я.
Я слушал и понимал, что этот человек мне нравится.
— Я хочу татуировку про это, — сказал он. — Только не знаю какую. Жена говорит, кисточку набей. Но это глупо и совсем не отразит суть!
Я взял карандаш. Что тут главное? Не кисть, не палитра, не холст. Главное — это граница. Момент, когда мёртвое становится живым.
Значит, надо рисовать именно границу.
Кусок старого холста, натянутого на подрамник. Уголок отогнут, видна изнанка, кракелюр по всей поверхности. Слева — выцветшая часть. Изображения почти не разобрать, угадываются только контуры.
И через центр композиции идёт рука с ватным тампоном на палочке, как реставраторы и работают.
А там, где тампон касается холста, начинается правая половина. И она в цвете. Единственное цветное пятно на всей работе. Синее небо, кусок облака, край крыла.
Граница между половинами проходит наискось, живой неровной линией. Так, как она и идёт на настоящей расчистке.
Я рисовал минут двадцать. Аркадий Семёнович сидел молча и не мешал.
Потом я развернул к нему эскиз.
— Это оно, — сказал он. — Делайте.
Место выбрали на левом предплечье.
«Начертание активно».
Я работал в гравюрном стиле. Серую часть вёл жёстко, наращивая плотность. Кракелюр прописывал отдельно, тонкой иглой.
А правую сторону делал цветом.
Часа через полтора я задал важный вопрос.
— Аркадий Семёнович, можно у вас спросить по вашей части?
— Спрашивайте.
— Вот представьте. Перед вами три старинных предмета. Все одного возраста, все похожи, все выглядят подлинными. Но настоящий один, а два — подделка. Хорошая подделка, дорогая. Что вы будете смотреть?
Он думал долго, секунд двадцать.
— Я не буду смотреть на предмет, — сказал он.
— А на что?
— На износ, — сказал Аркадий Семёнович. — Молодой человек, подделать можно всё. Но износ подделать нельзя.
— Почему?
— Потому что он неравномерный, — он чуть повернул руку, чтобы мне было удобнее. — Вещь живёт, и на ней остаётся история. Здесь потёрто до блеска, а в двух сантиметрах нетронуто.
— А у подделки?
— А у подделки износ делают, — сказал он. — Кислотой, песком, щёткой. И всегда перебарщивают. Потому что фальсификатор боится, что не поверят. У него получается ровное старение по всей поверхности. Красиво, но неубедительно.
— Спасибо, — сказал я.
— Да не за что, — он усмехнулся. — Вы что, собираетесь подлинность определять?
— Собираюсь.
— Тогда ещё совет, — сказал Аркадий Семёнович. — Не смотрите долго. Первое впечатление у глаз самое честное. Дальше начинает работать голова, а она хочет найти то, что ищет. Я так однажды двое суток убеждал себя, что передо мной Айвазовский.
— И?
— И это был не Айвазовский.
Я закончил работу через пять часов.
«Начертание завершено».
«Намерение считано: возвращение утраченного. Право вещи и человека быть увиденными заново».
«Оценка: Отлично».
«Свойство: „Расчистка“. Носитель видит в испорченном и заброшенном то, чем оно было изначально. Свойство распространяется на предметы и на людей».
«Прогресс: 40/50».
Аркадий Семёнович подошёл к зеркалу и повернул руку к свету.
— То, что надо, — сказал он. — Благодарю.
Я обработал татуировку, заклеил её.
— Артём, я вам скажу одну вещь, и вы, пожалуйста, не сочтите за лесть.
— Слушаю.
— Вы работаете как мастер старой школы, — сказал он. — Я такого давно не встречал. У вас рука человека, которого учили долго и жёстко. И вы думаете о вещи целиком, прежде чем начать. Так сейчас никто не работает.
Он покачал головой.
— Не ожидал такое увидеть у молодого человека. Вы удивительный мастер. Всего доброго.
Он расплатился и вышел. Я улыбнулся. Мастера сложно обмануть, и он оказался очень близок к правде.
* * *
В семь вечера мне позвонил Валера.
— Артём! Я его нашёл! Живой!
— Громов? — сразу понял я.
— Громов! — воскликнул он. — Живой, здоровый, работает!
— Спокойно, давай по порядку.
— Значит, поехал я к его бывшей жене, — затараторил Валера. — Ирина Павловна. Открывает она, значит, дверь, смотрит волком. «Ничего не знаю, ничего не скажу, до свидания». Я ей ногу в дверь.
— Валера.
— Я культурно. Говорю, у меня к вашему бывшему мужу вопрос по старой сделке, и я готов угостить вас кофе. Ну и подключил своё обаяние.
Ох.
— И сработало! Она всё рассказала. Развелись они три года назад, как раз после сделки. Она говорит, он изменился резко. Начал дёргаться, из дома не выходил, телефон сменил два раза. А потом собрался и уехал.
— Куда?
— В Воронеж, — сказал Валера. — Живёт там. Работает менеджером в строительной фирме, продаёт кровельные материалы. С антиквариатом завязал полностью.
— Она объяснила, почему он сбежал?
— Со слов Громова, — сказал Валера. — Он ей тогда сказал одну фразу, она запомнила. «Я продал вещь не тому человеку».
Я замер.
— Дословно?
— Дословно. Она говорит, покупатель был странный. Приезжал сам, дважды. Немолодой. Не торговался вообще, дал сколько попросили и сверху добавил. А потом расспрашивал Громова, откуда вещь, у кого куплена, кто ещё её видел и не показывал ли он её другим скупщикам.
