Правда, технологию я в самом деле не знал. Возможно, для этого нужно иметь все Осколки, ведь зачем-то же он собирает их в одном месте.
Но точно она знать не могла. Ни у кого за эти годы не было сразу четырёх Осколков на руках. Кроме меня.
Тамара Викторовна посмотрела мне в глаза.
Я не отвёл глаз. Мне за пятьдесят лет придворной службы приходилось выдерживать взгляды похуже. Императрица умела смотреть так, что министры теряли дар речи и роняли бумаги.
— Вы блефуете, — сказала она.
— Возможно, — ответил я. — Но проверять будете вы, а не я. И если я не блефую, вы потеряете Осколок навсегда. А может, и не один Осколок, если я войду во вкус. И что тогда делать с идеалами Наследников?
Она заёрзала.
— Хорошо, — сказала Тамара Викторовна. — Допустим. Тогда поговорим о другом. Завтра вечером вы едете к Гордееву.
— Откуда вы знаете?
— У нас есть человек в его окружении, — спокойно ответила она. — Не в доме, но близко. Мы знаем про три предмета. Знаем про условия вашего пари.
— И что? — спросил я.
— И мы можем помочь, — сказала Тамара Викторовна. — У Наследников сохранились записи Цеха. Не все, конечно, часть погибла. Но описания предметов есть. Подробные, с рисунками. В том числе Чаши.
Она открыла сумку и достала папку.
— Здесь копии. Вы посмотрите сегодня ночью, а завтра поедете и выиграете то самое пари. Тогда у вас будет Чаша, а нам достанется Игла.
Тут было два варианта. Вариант первый: записи настоящие, и она правда хочет, чтобы я выиграл. Вариант второй: записи подделаны. Я проиграю и отдам Иглу Гордееву.
А Наследники будут забирать её уже у Гордеева, с которым, судя по всему, у них есть свои договорённости.
— Нет, — сказал я.
— Вы даже не посмотрите?
— Нет.
— Артём Сергеевич, — она чуть повысила голос. — Вы отказываетесь от единственного шанса.
— Я отказываюсь от вашего шанса, — сказал я. — У меня есть глаза. Я справлюсь сам.
— Вы очень упрямый человек, — сказала Тамара Викторовна.
— Мне это уже говорили сегодня.
Она поднялась. Верещагин дёрнулся и тоже сделал шаг к двери. Я коротко кивнул ему. Держитесь, Аристарх Павлович.
— До свидания, — сказала Тамара Викторовна. — Верещагин останется у нас. Обещаю, с ним пока что ничего не случится.
— Очень на это рассчитываю, — хмыкнул я.
Дверь закрылась, и они уехали.
Из подсобки снова высунулся Михаил.
— Артём, кто это был?
— Наследники.
Он побледнел.
— И… и что?
— И ничего, — сказал я. — Ушли.
Я запер дверь и опустил жалюзи. Теперь у меня появилась вторая причина выиграть завтра. Не только Игла, и не только студия и мои люди.
Живой человек, которого держат в чужом доме.
Если я выиграю у Гордеева, мои позиции станут другими. Со мной придётся договариваться. И тогда Верещагина придётся отпустить.
Если проиграю, потеряю всё сразу.
Странная штука. Ещё полгода назад я думал только о том, чем платить за аренду.
* * *
Спать я в ту ночь почти не ложился. Мы с Михаилом и Шутом так и остались в студии. После изучения броши он помогал мне готовиться к пари.
— Давайте соберём всё, что мы знаем о Чаше, — сказал я. — По пунктам.
— Так, — Михаил приготовил документы. — Материал медь. Конец восемнадцатого века, как и остальные предметы. И вот описание, которое мы нашли позавчера. Его составлял кто-то из мастеров Цеха, скорее всего для внутренней описи.
Я взял лист.
«Сосуд медный, с внутренней гравировкой, подобной той, что на Линзе и Заколке. Линии переплетены в узел, неразрывный».
Я перечитал дважды.
— Линза — это Монокль, — сказал Михаил. — Заколка — это Брошь. Названия в разных документах разные, но предметы те же, я сверял по размерам.
Один из документов мне показывал Верещагин, там были те же названия.
Гравировка на Монокле шла по внутреннему ободу оправы. На Броши — по обратной стороне, там, где крепится игла застёжки.
Линии действительно переплетались. Узел, который нельзя развязать. И нельзя найти начало.
— Рисунок действительно одинаковый, — заметил я.
— Дайте посмотреть, — попросил Михаил.
Он внимательно осмотрел предметы.
— Артём, вы понимаете, что это значит? Это авторская подпись мастера. Одна на всех предметах.
Я вынул Иглу и посмотрел на неё тоже.
У самого основания, там, где утолщение, шла та же гравировка.
Я вспомнил видение, которое приходило ко мне раньше. Мастерская, окно, свет. Человек за столом держит в руках медную чашу и водит по внутренней стенке чем-то тонким. Я тогда не разобрал, чем именно.
Теперь разобрал. Он гравировал её Иглой.
— Значит, у Чаши гравировка внутри, — сказал я. — По внутренней стенке.
— Так и написано, — кивнул Михаил.
— И подделать её сложно.
— Практически невозможно, — он оживился. — Артём, вы поймите. Гравировка такой тонкости в восемнадцатом веке — это уникальная работа. Сегодня её можно повторить только машиной, лазером или фрезой. А машинная линия имеет одинаковую глубину на всём протяжении. Рука так не может. У руки нажим гуляет.
Мы сидели ещё час, я запоминал изгибы узла. Запоминал его.
Михаил уехал на такси в четвёртом часу, а я лёг прямо в студии на кушетку и проспал три часа.
* * *
Утром позвонил Соколовский.
— Артём Сергеевич, я всё обдумал, — заявил он вместо приветствия. — Я еду с вами.
— Куда?
— К Гордееву. И не спорьте. Я тридцать один год работаю с предметами материальной культуры. Я на ощупь отличу медь конца восемнадцатого века от новодела. По патине, по весу, по звуку, наконец.
— По звуку?
— По звуку, — с достоинством подтвердил он. — Старая медь звенит иначе.
Я улыбнулся. Соколовский искренне хотел помочь. Он чувствовал себя неловко из-за того, что столько времени сидел в тени. И теперь искренне предлагал свою помощь.
Но…
— Нет, — сказал я.
— Что значит нет⁈ — удивился он.
— Условие было приехать одному. И пари есть пари. Если я нарушу правило, он получит право отменить всё.
Соколовский засопел в трубку.
— Артём Сергеевич, вы отдаёте себе отчёт, что он вас переиграет?
— Отдаю.
— И всё равно едете один.
— Еду.
Пауза.
— Вы знаете, кого вы мне напоминаете? — сказал профессор. — Одного моего аспиранта. Он тоже всё делал сам, никого не слушал и защитился блестяще. А потом спился.
— Учту, — улыбнулся я.
Он отключился первым.
* * *
Студия начинала свою жизнь. Первым пришёл Лёха. Обычно он сразу же накидывался на меня с разговорами, рассказывал новости Саратова и всё прочее.
Сегодня он вошёл молча. Прошёл через зал, сел за свой стол, положил руки на колени и стал смотреть в стену.
— Лёха, — окликнул его я.
Он повернул голову.
— А, — сказал он. — Привет.
Так, с ним явно что-то не так.
— Тренироваться будешь?
— Не знаю, — сказал он.
— Лёха, ты вчера что делал?
— Не помню, — равнодушно ответил он. — Да и какая разница.
Так, ну-ка посмотрим. Я достал Монокль.
«Внимание».
«Обнаружено внешнее воздействие».
«Тип: подавление воли».
«Носитель: Алексей».
«Воздействие наложено напрямую».
«Характер: угасающая инициатива. Снижение желания действовать. Сохранение базовых функций».
«Источник: внешний оператор. Класс воздействия: Перстень».
Я медленно опустил Монокль. До этого Хранитель нанёс печать на мою татуировку, а теперь переключился на мою команду.
Ильдар Тагирович показывал, что может дотянуться до любого.
— Иди за мной в подсобку, — сказал я Лёхе.
Он пожал плечами и пошёл. Ему было всё равно.
Я запер дверь и достал Иглу. Ей можно было расплетать Начертания. А можно ли снять воздействие Перстнем? Сейчас и проверим.
