Шестеренки и заклинания (ЛП) - Тома Адриен

Доверясь своим инстинктам, могущественнейший волшебник Империи поднял тонкую руку и дважды резко стукнул по резной деревянной панели. Дверь открылась, и на пороге показалось старая иссохшая черносливина, некогда служившая лицом императорскому камергеру. Служитель приветствовал его презрительной усмешкой.

— О ком объявить? — спросил он с ледяной вежливостью.

Маг сжал кулаки. Дворецкий был почти так же стар, что и дворцовая мебель. Его волосы уже поседели, когда Веззир пятнадцатилетним учеником поступил на службу к Верховному эзотерику Меццоклу, и он уже был хранителем императорских апартаментов, когда Веззир занял место своего учителя.

Этих двоих разделяла прочная неприязнь. Камергер считал Верховного эзотерика узурпатором, который занялся подковерными интригами, чтобы получить то, что следовало отдать кому-то более достойному. Верховный эзотерик считал камергера пережитком другой эпохи, уступкой, на которую пришлось пойти Сарензии, чтобы не конфликтовать с жестким дворцовым этикетом.

— Вы прекрасно это знаете, консьерж, — сухо ответил Веззир.

— Простите, что поправляю вас, мессир, — нахмурился старик, — но мой точный титул — «старший камергер на исключительной службе Его Императорского Величества».

— Я так и сказал, — отрубил волшебник. — Только более сжато. А теперь перестаньте тратить мое время и объявите обо мне. Мне нужно обсудить государственные дела с Ее Высочеством, и у меня нет времени на ваши кривляния.

Прежде чем камергер успел собраться со своим невеликим мужеством и дать отпор, появился фамильяр Веззира — голубоватый филин-сипуха — и забил крыльями у самого его сморщенного лица. Дворецкий испустил вопль ужаса и отступил.

— Его... Его Превосходительство Верховный Эзотерик Веззир де Акколино! — срывающимся голосом объявил камергер.

Волшебник устремился в апартаменты, не взглянув на швейцара.

— И его фамильяр, филин Иросиас, — подло добавила старая черносливина.

Из дверного проема донесся строгий голос императрицы Сарензии:

— О нет! Оставьте свою птицу снаружи, Веззир! Мы не хотим, чтобы это мерзкое существо снова загадило пометом наши ковры!

Все при дворе знали, что Верховный Эзотерик не любит, когда его отделяют от Иросиаса более чем несколько метров, даже если их магическая связь выдерживает это расстояние. Камергер об этом отвращении знал и последние несколько десятилетий коварно убеждал императрицу, что во всей попорченной или испачканной дворцовой обстановке виновны острые когти и помет Иросиаса. Несмотря на уверения Веззира, что его питомец знает, как себя вести, у Сарензии появилось инстинктивное недоверие к большой синей сове.

Маг бросил взгляд на камергера, который невозмутимо встал рядом.

Сдержав разочарованный вздох, Веззир отослал Иросиаса, который приземлился на буфет у входа в апартаменты.

Верховный эзотерик чуть неуверенной походкой — на полу раскинулось так много ковров, что он казался бугристым, — прошел через прихожую и попал в огромную круглую гостиную с белыми стенами и черной деревянной мебелью. Какую свободную плоскость ни возьми — на ней стояли дорогие островные вазы голубой эмали с огромными букетами свежих многокрасочных цветов, источавших пьянящий аромат.

Императрица растянулась на черной бархатной кушетке. Она, как обычно, была в одиночестве: ей была противна сама идея фрейлин, и она не выносила, если вокруг нее суетились горничные или камердинеры, когда она находилась в комнате. Камергеру единственному из слуг разрешалось входить в ее апартаменты, когда она там находилась, и даже ему приходилось соблюдать невероятную осторожность, чтобы не потревожить ее.

Когда Веззир вошел в комнату, Сарензия никак не отреагировала. Она глядела в пространство и сосала пастилку из медузы.

— Ваше Высочество, — пробормотал волшебник, кланяясь.

Сарензия продолжала сосать сладость, уставившись в пустоту, невозмутимо предаваясь собственным мыслям. Веззир не обиделся: он усвоил, что ничто не может нарушить задумчивости императрицы, если она сама этого не пожелает. И ожидать было невозможно от Сарензии, чтобы она сосредоточилась на каком-то предмете или посетителе, пока она не насладилась своим излюбленным отстранением от реальности.

Как и всякий раз при встрече с ней, волшебника поразили исходящие от нее ощущения грациозности и бесхитростности. В свои почти шестьдесят лет правительница Микеи все еще отличалась тем орлиным профилем, что отчеканили на монетах с ее изображением еще сорок лет назад. У нее был прямой нос, высокие скулы и надменная осанка. На матовой коже ее лба и в уголках глаз залегли задумчивые морщинки, в ее иссиня-черные волосы закралось несколько серебряных нитей, но все это не могло умалить благородства ее черт. Только большие, мерцающие голубые глаза выдавали ее мягкую наивность. Политические враги Сарензии полагали их пустыми, но Веззир знал, что они просто прикованы к иной реальности.

Императрица была видной женщиной не только в политическом плане, но и физически: она возвышалась над Веззиром почти на целую голову. Стройная и атлетически сложенная, сдержанная и величавая, она совсем не походила на ту крикливую и пропитую груду плоти, какой был ее отцом, Иссиусом IV. Каждое утро она вставала на рассвете и час скакала на своей любимой лошади, прежде чем приступать к делам Империи. Она избегала светских мероприятий, словно чумы, и настолько презирала угодничество и лесть, что придворные в ее правление превратились в зоологически исчезающий вид. Импульсивная, мечтательная, простая и доступная, Сарензия блистала на всю Империю: народ обожал ее, какие бы решения ни принимало ее правительство. Даже самые непопулярные меры в итоге принимались, ведь императрица могла действовать только в интересах своего народа. Если микейцы облагались новым налогом или принимался закон, который на первый взгляд казался несправедливым, это, конечно же, происходило потому, что они не понимали его истинной цели — в отличие от Сарензии. Императрица могла действовать только во благо Империи.

Так и было: об этом заботился Веззир. Технически все решения, касающиеся управления Империей принимал Верховный эзотерик: он перестал беспокоить Сарензию рутинными делами, считая, что время монарха слишком ценно, чтобы тратить его подобным образом. Он действовал из лучших побуждений: каждое его решение служило плану, направленному исключительно на укрепление превосходства Микейской империи, как того и желала Сарензия.

Он всегда был подле нее. Всегда. С того момента, как оба они подобрали оставшиеся после предшественников бразды правления, императрица и верховный эзотерик вместе работали над укреплением могущества империи. Веззир посвятил свою жизнь этой женщине. Он провел сорок пять лет, работая и светлым днем и темной ночью, чтобы преподнести своей императрице крепкое и могущественное государство. Он принял бесчисленное множество трудных решений, чтобы те, которые он позволил ей принять, были легче. И никогда не жалел об этом. Он жил Сарензией и ради Сарензии.

Однажды — быть может — и она так же взглянет на него.

Государыня внезапно разгрызла медузную пастилку, парой движений челюсти превратила ее в порошок и проглотила. И только после этого повернулась к своему советнику.

— Веззир, дорогой мой! — воскликнула она, отметив его присутствие. — Прошу вас, присаживайтесь.

Верховный эзотерик поблагодарил ее и сел в мягкое кресло лицом к кушетке.

— Не в вашем обычае посещать наши апартаменты так поздно, друг мой, — забеспокоилась императрица. — Мы надеемся, что все в порядке.

Его охватила счастливая дрожь — как и всякий раз, когда на него падал взгляд императрицы.

— Я располагаю важной информацией, Ваше Величество, — объявил эзотерик.

— Правда? Должно быть, это чрезвычайно захватывающие новости, раз вы принесли их нам в такой час ночи!

— Я приношу свои искренние извинения, если нарушил ваш распорядок дня, Ваше Величество. Но речь идет о... весьма специальной миссии, которую вы мне поручили.