Боярский сын. Отрок (СИ) - Калинин Алексей

Я помнил ведарские техники, но вот управлять с текущей внутри тела магической энергией пока было трудновато. Хорошо ещё, что научился делать «Огненный Клинок». Уж он-то выходил у меня великолепно. В один момент даже показалось, что это нож помогал мне с этой техникой. Как будто он сам хотел вознестись над Ареной в горделивом победном жесте.

С другими же техниками пока получалось не очень. Вместо «Огненного Дыхания» у меня получился… Огненный Пук! Да-да, именно так и назвал его Яромир, когда увидел мою жалкую попытку выдавить из себя огненный шквал. Получился этакий огненный выдох на полметра, который слегка опалил чёлку и на этом его разрушительные свойства закончились.

И это была ещё лучшая попытка! Другие вообще не увенчались успехом.

Отец ничем не выдавал своего волнения. Он всем своим видом показывал, что верит в меня. И что не будет никакого иного исхода поединка, кроме моего выигрыша. Ну что же, не стоило его подводить!

Яромир подбадривал, говорил, что против меня выпустят какого-нибудь слабака, которого щелбаном можно свалить. Но я-то знал — кто против меня выйдет. И расслабляться было нельзя.

Кстати, если говорить про того, кого хочет выставить Мезинцев, то с этим бойцом что-то было неладно. Я попытался навести тихонечко справки о том, кого называли Голиафом и выяснилось, что он участвовал в боях против вторжения Опасных земель. Был покалечен на Рубеже так, что ему перекрыло внутренние каналы живицы. Лекари только разводили руками, когда пытались реанимировать его способности.

А ведь он был на ранге «Воин»! Да уж, после Воина спуститься до начального ранга и не иметь возможности продвинуться дальше… Это как резко, в один момент, лишиться правой руки и знать, что никакой протез её не заменит. Однако, он стал укреплять своё тело и добился значительных результатов.

Я видел, каких результатов он добился! И меня эти результаты откровенно напрягали!

Конечно, я знаю, что большие шкафы громко падают, однако, такой шкаф ещё нужно уронить. А заодно не попасть под него, в момент падения!

А что касается слова «неладно», то я заметил, что много информации о Голиафе засекречено. То есть попытки узнать про его ранний возраст или те места, где он обучался, ни к чему не приводили. Как будто кто-то специально закрывал личную информацию, которая могла бы мне пригодиться.

Такой вот здоровенный, быстрый и смертоносный человек-загадка от Мезинцева. И стальная челюсть ни хрена не добавляла к этой его загадочности лишнего шарма!

Ладно, буду надеяться на свой богатый боевой опыт прошлого и чуточку опираться на бедный боевой опыт настоящего. В любом случае — отступать некуда. Позади Москва, как сказали бы в моём мире!

И вот настал тот день, когда мне нужно было выходить на бой. С вечера я выгнал всех из комнаты и попросил Гордея поставить кого-нибудь на дверях, чтобы стрелял без предупреждения по всем, кто вознамерится потревожить мой сон. Он выполнил поручение, и я впервые за много дней нормально выспался.

Завтрак прошёл в лёгкой обстановке. Отец шутил, Яромир тоже валял дурака — все настраивали меня на нужный лад. А что? Если загрузишь человека перед боем, то он и на бой выйдет загруженный. А мне надо выбросить все лишние мысли из головы, собраться и сконцентрироваться только на битве.

И вот спустя небольшой отрезок времени, я оказался в раздевалке Императорской Арены. Пройдя все проверки и осмотры, я легонько подпрыгивал на месте, разминая и разогревая мышцы.

До выхода оставалось меньше пяти минут. Рядом изображали активную деятельность медики и обслуживающий персонал. На самом деле по большей части следили, чтобы я не принял чего недозволенного и не усилил тем самым себя.

Ну да пусть себе следят. Я уже предпринял меры ещё перед выездом, когда вылил зелье в небольшую пластиковую пилюлю. Её привязал на тончайшую, но очень прочную нить и зацепил за коренной зуб. Сама пилюля была удачно проглочена и ждала своего звёздного часа.

Гул Императорской Арены проникал даже сквозь толстые бетонные стены подтрибунного помещения, отдаваясь легкой вибрацией в подошвах моих ботинок. Звук был похож на рокот океана перед штормом. Тысячи аристократов, гвардейцев, студентов Академии и просто зевак собрались сегодня, чтобы посмотреть на кровь.

— Елисей-сан, — раздался тихий, почти невесомый голос.

В дверях стояла Мизуки. В руках она бережно сжимала ножны с моим Божественным Танто.

— Это ваше оружие? — спросил один из персонала.

— Да, я его выбирал, — кивнул я в ответ.

— Позволите?

Я в ответ только пожал плечами. Вряд ли этот человек принадлежит к тому типу людей, у кого в руках Танто меняет форму. Жена Киндзи говорила, что такое происходило только у её семьи и… И у меня!

Мужчина в форме осмотрел ножны, вытащил клинок, пристально посмотрел на руны. Не нашёл ничего предосудительного и вернул нож мне.

— Волнуешься, Мизуки? — спросил я, забирая клинок и привычно крепя его на бедро.

Металл отозвался сквозь ткань знакомым теплом, словно поприветствовал старого друга.

— За тебя — да, — она не стала скрывать. Её темные глаза смотрели с нескрываемой тревогой. — Я видела этого монстра вблизи, Елисей-сан. Он не цувствует боли. Совсем.

— Боль — это просто информация для мозга о том, что тело повреждено, — философски хмыкнул я, проверяя пуговицы на лёгкой рубашке. — А если мозгов нет или они отключены химией, то и информация не проходит. Значит, придется бить туда, где у нормальных людей находится процессор. И отключать его принудительно.

— Я буду за тебя болеть! — она поцеловала меня в щёку.

Лёгкое прикосновение, как будто бабочка крылом задела. Но от него у меня мурашки по коже пробежали. Я подмигнул в ответ:

— Сильно не напрягайся! А то так и в самом деле можно расхвораться.

Она улыбнулась и отступила, открывая мне проход. Чуть запнулась и полетела задом на скамейку. Грохнулась так, что со скамейки упали вещи, бутылки с водой. Даже чуточку простонала, как будто ей и в самом деле было больно.

Ну и артистка! Тащите Оскара быстрее, пока её не подняли подскочившие работники!

Однако, отвлечение она организовала неплохое, как и договаривались. Этих нескольких секунд мне хватило, чтобы подтянуть языком пилюлю, раскусить её и проглотить.

Ох, ядрёна медь! На вкус — как будто проглотил ржавую медную монету, запив её неразбавленной аккумуляторной кислотой. Горло обожгло, а затем по венам ударила ледяная, колючая волна. Ферромагнетики и пептиды начали стремительно расходиться по кровеносной системе. Живица в основе запульсировала, вступая в симбиоз с алхимией.

— Пора, — сказал я, чувствуя, как мышцы наливаются приятной тяжестью, готовой в любую миллисекунду в алмазную твердость. — Держи за меня кулаки, Мизуки!

Свет прожекторов ударил по глазам, когда я вышел из сумрачного коридора на арену. Кварцевый песок, идеально ровный и чистый, скрипнул под тактическими ботинками. Трибуны мгновенно взорвались оглушительным ревом.

В центральной, защищенной многослойными магическими куполами императорской ложе сидел сам Государь Иван Вячеславович. Рядом — его сыновья и принцесса Мария, которая, как мне показалось издалека, теребила край платья. Неподалеку, в ложе поскромнее, с перекошенным от предвкушения триумфа лицом восседал Константин Егорович Мезинцев. Он смотрел на меня, как на уже освежеванную тушу.

Мой отец и Яромир стояли у барьера в секторе нашего Рода. Лицо отца было непроницаемым, как будто высечено из скалы. Ярик же подбадривающе сжал огромный кулак.

А на противоположном конце арены стоял он.

Голиаф.

Вживую, при ярком свете и без стен тесного ангара, он казался еще огромнее. Серая бугристая кожа, покрытая черными венами. Красные глаза пытались пробурить во мне две дыры. Они были как будто без единого проблеска разума или человечности. Только первобытный инстинкт убийцы. Стальная челюсть не могла украсить эту рожу.

Глашатай в центре арены, усилив голос магией так, что заложило уши, начал говорить: