Системный Кузнец IX (СИ) - Мечников Ярослав

Вибрирующий удар бронзы родился где-то высоко, над портом, ударился о скалы и рухнул на улицы, заполняя каждый переулок.

Вечерний Колокол.

Вспомнил слова Ромуло: «Колокол Старой Башни бьёт один раз, на закате. Он делит сутки на две жизни, Кай. В одной ты торгуешь рыбой, в другой — торгуют тобой».

Лоренцо сказал: «На закате». Закат наступил.

Время вышло.

Я сорвался с места. Вниз по Лестнице Цепей уже летел, перепрыгивая через две ступени, скользя рукой по чугуну перил. Мимо проплывали закрытые витрины ювелиров и кожевников. Роскошь оставалась наверху, внизу ждала грязь и лабиринт.

Спустившись в Нижний город, сразу понял ошибку. В сумерках всё выглядело иначе. Знакомые ориентиры — яркие вывески, цветные тенты, кучи товаров — исчезли, поглощённые серым сумраком. Узкие улочки превратились в одинаковые тёмные щели.

— Чёрт… — выдохнул, останавливаясь на перекрёстке.

Куда? Направо? Или прямо?

Метнулся в проулок, который казался знакомым, пробежал полсотни шагов и уткнулся в тупик — стену, завешанную рыбацкими сетями.

Разворот. Обратно.

Сердце начало набирать ритм от страха не успеть. Если Лоренцо уйдёт… Если я опоздал… то всё зря. Сделка с Сальери, продажа кузни, предательство Брока — всё будет напрасно. Я останусь ни с чем, на грязной улице чужого города.

Но под слоем вины и тревоги, внизу живота, где спал Внутренний Горн, я ощущал… предвкушение.

Я хотел на этот Остров, хотел этот вулканический грунт, хотел этот «компонент», каким бы опасным он ни был — получив шанс вернуться к настоящему Горну, вцепился в него зубами.

«Я готов платить, — с ужасом и восторгом осознал, огибая очередную кучу мусора. — Я готов платить совестью, дружбой, чем угодно. Лишь бы снова взять в руки молот и бить по металлу, который может изменить мир».

Это осознание жгло, как кислота. Я был кузнецом, одержимым своим ремеслом.

— Дорогу! — рявкнул, едва не сбив с ног какого-то пьянчугу, вывалившегося из подворотни.

Тот отшатнулся, бормоча проклятия. Я не слушал.

Сапоги гулко стучали по брусчатке. Тени стали совсем густыми, в окнах зажигались огни. Город превратился в лабиринт равнодушного камня — ему плевать на мои терзания, на мои амбиции и на моих друзей. Он просто существовал, переваривая тысячи таких же беглецов.

Нужен ориентир. Глаза врали в темноте.

Я потянул носом воздух, отсеял запах тухлой воды из канала. Жирный чад из харчевни. И вот — слабая, но отчётливая нота корабельной смолы. Запах порта. Запах того самого тупика, где стоял «Медный Якорь».

Свернул влево, повинуясь чутью.

Впереди показался силуэт — приземистое здание склада. Рядом с ним— заколоченная контора с провалившейся крышей. Я помнил её! Утром, когда въехали, Энрике ругался, объезжая яму именно здесь. Значит, нужный переулок следующий.

Я прибавил ходу. Вот он, узкий проход, похожий на глотку, в конце которого, на фоне угасающего неба, чернел знакомый силуэт. Вылетел из-за угла и резко затормозил, едва не проехавшись подошвами по скользким камням. Передо мной был фасад из тёмного камня. Ржавый якорь на кронштейне скрипел, раскачиваемый ветром с моря.

Из-за массивной двери с железными полосами доносился гул голосов, стук кружек и смех. Жизнь там шла своим чередом.

Я упер руки в колени, восстанавливая дыхание. Пот стекал по лицу, щипля глаза. Успел? Или Лоренцо — человек, ценящий точность, уже ушёл, пожав плечами и решив, что деревенский кузнец струсил?

«Назад дороги нет, — подумал, выпрямляясь и вытирая пот со лба. — Кузня продана. Мосты сожжены. Брока я не нашёл, но сделку заключил».

Внутри пусто и звонко — сомнения выгорели во время бега. Осталась упрямая решимость идти до конца, каким бы он ни был.

Я взялся за ручку и толкнул дверь.

Глава 16

Дверь таверны «Медный Якорь» распахнулась от удара плечом. Я влетел внутрь, жадно хватая ртом спёртый, прокисший воздух зала. Сердце колотилось в горле, отдаваясь набатом в висках.

Внутри ничего не изменилось. Вообще ничего. Словно я не бегал по городу, не заключал сделок с дьяволом в бархатном камзоле и не предавал друга. Время здесь застыло в пьяном угаре — тот же гвалт, тот же чад дешёвых масляных ламп, тот же запах прогорклого жира и немытых тел.

— Тяни! Тяни, Рыба! — ревела толпа в углу.

Я замер, глядя на потолочную балку. Здоровенный детина всё так же висел на канате, раскачиваясь маятником над столом. Его лицо покраснело от натуги, жилы на шее вздулись, но он упрямо цеплялся за верёвку, пытаясь дотянуться до кружки. Неужели все так же висит? Или вновь проиграл? «Якорная цепь» продолжалась. Мир вокруг пил, орал и веселился.

Мой взгляд метнулся к угловому столику у бочки — туда, где оставил своих.

Пусто — ни Алекса с его вечно напряжёнными плечами, ни громадной фигуры Ульфа, возвышающейся над толпой, как утёс. Ни, самое главное, человека в дорогом плаще с военной выправкой.

Лоренцо не было.

Я медленно выдохнул, чувствуя, как внутри что-то обрывается — будто лопнула струна, на которой держались последние часы беготни.

Закат прошёл, колокол пробил, и время вышло.

Взгляд сам собой скользнул за барную стойку, на ряды пузатых бочонков. В голове, на задворках сознания, вспыхнула липкая мысль: «Сядь. Закажи вина самого крепкого, чтобы дерло глотку и вышибало память. Просто сядь и выпей».

Смотрел на кран в бочке, представляя, как оно льётся в кружку. Один глоток и не будет ни Иль-Ферро, ни ответственности, ни этого жара в животе. Я стану как Тито — просто ещё одним сломленным мастером, который заливает упущенный шанс дешёвым пойлом.

Сцепил зубы так, что желваки хрустнули. Нет. Резко отвернулся от бочонков и шагнул к стойке.

Густаво всё так же стоял на своём месте, монотонно протирая тряпкой столешницу. Казалось, мужчина и не двигался с тех пор, как я ушёл. Увидев меня, трактирщик лишь слегка приподнял бровь, не прекращая занятия.

— Густаво, — голос прозвучал хрипло, пришлось откашляться. — Человек… Высокий. Военная выправка. Дорогой плащ, серый, кажется. На правом предплечье татуировка, шрамы от огня. Он был здесь?

Трактирщик на секунду замер. Поднял на меня равнодушный взгляд.

— Был такой, — буркнул неохотно. — Сидел вон там, в углу, с двумя крепкими ребятами. Тихо сидели, не буянили, пили «Полынную».

— Где он сейчас?

Густаво пожал плечами, возвращаясь к протирке стола.

— Ушёл, как только колокол на башне ударил. Встал, бросил монету и вышел. Сказал своим: «Время вышло».

Я ударил кулаком по стойке. Опоздал на какие-то жалкие минуты. Лоренцо оказался человеком слова, но его слово жестоко. Закат значит закат.

— А мои? — спросил, чувствуя, как отчаяние сменяется пустотой. — Рыжий и великан. Где они?

Густаво усмехнулся в усы, словно вспомнил что-то забавное.

— Великан твой дрыхнет наверху, небось. Храп оттуда такой, что штукатурка сыплется. А вот рыжий…

Он сделал паузу, прищурившись.

— Любопытный у тебя парень. Смурной такой, дерганый, вроде тени собственной боится. А тут… Когда этот, в плаще, встал уходить, рыжий к нему подскочил и вцепился, как клещ.

Я замер.

— Что?

— Ну, подскочил, говорю. Путь преградил. Начал что-то говорить, горячо так, руками размахивал. Я слов не расслышал — шум тут, сам понимаешь. Но вид у него был… отчаянный. Тот, со шрамами, сначала отмахнулся, мол, пшёл прочь, но рыжий не отступал. За рукав его хватал.

Густаво покачал головой, словно всё ещё не верил увиденному.

— В итоге тот «благородный» вышел, а твой рыжий — за ним. Вылетел, даже дверь не придержал. Побежал следом в темноту.

Я стоял, оглушённый.

Тот самый Алекс, который пять лет не высовывал носа из своей лачуги на отшибе. Тот, кто считал себя бесполезным аптекарем, неудачником, годным лишь на то, чтобы варить мази от чесотки. Алекс, который боялся собственной тени и прятался за моей спиной.