Лекарь Фамильяров. Том 7 (СИ) - Молотов Виктор

— Понял, — тихо сказал он. — Своими силами.

— Вот и славно. Ксюша, закрывай клинику, вешай табличку, гаси свет в приёмной, чтобы с улицы казалось пусто. Кирилл, в шкафу, верхняя полка слева, швейцарский анестетик в синей упаковке. Он и на людей идёт, я проверял. Коли мне в икру, по периметру раны. И бери иглу с нитью. Шить будешь ты.

Денисов уставился на меня, как на сумасшедшего.

— Я? Но я же… я людям не шью, Михаил Алексеевич! Я ветеринар! У меня практики нет, я живого человека ни разу…

— А кожа и фасция у человека и у зверя, по-твоему, шибко разные? — я хмыкнул, доставая из-под себя свободный край халата, чтобы прикусить. — Стежок он и есть стежок. Узловой шов, четыре-пять штук, ты их на своём веку сотни накладывал. Считай, что я твой пациент. Выполнять! Иглу в руки!

Он постоял, сглотнул, и в нём снова проступил тот, второй Денисов, у которого не трясутся руки. Он вколол мне анестетик по краям раны, дождался, пока нога онемеет, заправил нить в иглодержатель и наклонился над моей икрой. Ксюша встала рядом, развела края раны ретрактором, придержала тампоном, подала ножницы. Слаженно, без единого лишнего слова, как давно сработавшаяся пара.

Шил Денисов хорошо. Аккуратно, ровно, стежок к стежку, и придраться я не сумел. Анестетик глушил боль до тупого давления, я сидел, прикусив край халата, и наблюдал за чужими руками, чинящими мою ногу, с профессиональным интересом. Где-то на краю сознания мелькнуло, что неплохо бы съесть чего-нибудь горячего, организм после такой встряски требовал топлива, и я тут же одёрнул себя. Не время, Покровский. Сначала зашейся.

— Готово, — Денисов выпрямился, отёр лоб тыльной стороной запястья. — Пять стежков. Завтра гляну, как затягивается. Антибиотик проколем для верности, и противостолбнячную я вам всё-таки введу, у нас в ветеринарной аптечке есть, тоже подойдёт.

— Молодец, — искренне сказал я. — Чисто сработал. Хвалю.

Денисов смутился и быстро отвернулся накладывать повязку, но я успел заметить, как у него порозовели уши.

— Михаил Алексеевич, а вот что мне покоя не даёт, — Денисов хмурясь затягивал бинт. — Эволюция же штатная вещь. Я в институте по учебнику зубрил, при переходе на новый уровень возможна агрессия, дезориентация, всплеск стихии. Но чтобы вот так, чтобы хозяина рвать… Я такого ни в практике, ни в литературе не встречал.

— И не встретишь, — я смотрел, как он бинтует, и в голове сама собой выстраивалась цепочка. — По учебнику переход идёт волной, сутки-двое зверь дёрганый, после устаканивается. Сила прибывает, психика догоняет. Постепенно. А тут рвануло за минуты. Будто кто-то снял предохранитель и дал газу в пол. Скачок не выращивают пинком, его вынашивают временем и покоем. Если зверь перешёл рубеж за десять минут с полным помрачением, значит, перескок подстегнули извне. Химией. Стимулятором. Эфирной встряской. Чем-то, что выбило тормоза и обрушило всю перестройку разом.

— Думаете, его чем-то накачали? — Денисов поднял на меня глаза. — Но как? Он же из стационара носа не казал, круглые сутки под присмотром.

— Вот это, Кирилл, и есть главный вопрос, — я поморщился, перенося вес со сшитой ноги. — Корм, вода, воздух, контакт с кем-то посторонним. Лазеек масса, если задаться целью. Кровь покажет.

Я говорил спокойно, а внутри натягивалась знакомая струна. Десять лет глухой завязки у Панкратыча рвутся ровно под чужой интерес. Безотказный барсёнок в одночасье срывается в бешенство ровно тогда, когда нам и без того тошно. Два удара под дых за одну неделю, оба будто случайные, оба ложатся как влитые в чью-то чужую руку. На совпадение это походило всё меньше.

Мое чутье выло в голос. Вот только к делу его не подошьёшь. Тыкать пальцем в Флаберовичей, в затаившуюся Комарову или в Синдикат без единой улики я не имел права даже мысленно. Поэтому я придержал эту мысль при себе, наклеил на неё бирку «проверить кровью» и переключился на насущное.

— И вот ещё что, — я закатал рукав на руке. — Ксюша, вакутейнер и иглу. Возьмёте у меня кровь. Две пробирки. Хочу проверить, что мне этот красавец в кровь занёс вместе со слюной. Мало ли какая дрянь у него на клыках после такой эволюции. Перестрахуемся.

Ксюша набрала две пробирки крови, аккуратно подписала и упаковала в контейнер.

— Саня! — крикнул я в сторону стационара. — Связал переростка?

— Намертво, как колбасу! — отозвался взмыленный, довольный собой Саня, появляясь в дверях. — Хоть на выставку выставляй. Чего надо?

— Надо смотаться. Держи контейнер, тут две пробирки моей крови. Отвезёшь в ночную лабораторию на Кузнецова, ту, что круглосуточная, я с ними работал. Скажешь, срочный анализ, полная биохимия плюс токсикология, на эфирные стимуляторы тоже пусть прогонят. Я завтра позвоню, оплачу. Деньги на такси возьми в кассе.

— Сделаю, — Саня цапнул контейнер, сунул в карман, схватил из кассы купюру и уже в дверях обернулся. — Мих, а с ногой-то как? Ты это… не геройствуй сверх меры. Тебе ж ещё нас всех на ноги ставить.

— Иди уже, заботливый, — буркнул я. — Дуй в лабораторию.

Саня умчался. Дверь за ним звякнула и снова стихла. Я попробовал встать, приёмная вокруг качнулась, поплыла, углы разъехались, свет ламп размазался в мягкие пятна. Швейцарский анестетик догнал меня всей своей дозой и накрыл с головой.

— Михаил Алексеевич? — Ксюша подскочила, подхватила меня под локоть. — Вам плохо?

— Мне хорошо, — честно ответил я, потому что боль из ноги ушла совсем, а вместе с ней ушла и половина окружающей реальности. — Слишком хорошо.

Старик внутри меня тоскливо отметил, что вкатил человеческому телу медвежью дозу и теперь будет за это расплачиваться. Молодому телу было всё равно, оно поплыло, разомлело и норовило прилечь прямо тут, на холодном полу приёмной, это блаженное безразличие старик на дух не переносил.

— Ксюш, я… домой не поеду сегодня, — выговорил я, цепляясь за её плечо. — Мало ли. Барс проснётся, наркоз отойдёт, мало ли что. Я должен быть рядом. Ночую тут.

— Да куда вам в таком состоянии ехать, — она помогла мне доковылять раскладушки, которую Денисов успел разложить, пока мы ковыляли. — Ложитесь. Я подежурю, послежу за всеми.

Я добрался до раскладушки, рухнул на неё прямо в халате, и меня вырубило, едва голова продавила плоскую подушку. Последнее, что я успел подумать, было что-то про неправильную эволюцию и про то, кто и зачем мог её устроить. Мысль не додумалась. Меня выключило.

Проснулся я от того, что в черепе кто-то деловито работал отбойным молотком. Голова раскалывалась, во рту стояла сушь, как в Каракумах, нога при первом же движении отозвалась пульсирующей болью. Я полежал, привыкая к новому дню и к собственному разбитому состоянию, сел, спустил ноги с раскладушки и зашипел.

Я проспал часов восемь, не меньше, мёртвым медикаментозным сном без единого сновидения.

Доковыляв до людской аптечки, я вытряхнул на ладонь две таблетки ибупрофена, запил их водой прямо из-под крана и постоял, привалившись к раковине, дожидаясь, пока в голове хоть немного развиднеется. Ногу при ходьбе приходилось беречь, я заметно припадал на левую и чувствовал себя на все свои шестьдесят один.

В стационаре было уже почти тепло, от ночного ледника не осталось и следа, только кое-где по углам поблёскивали лужицы талой воды и на полу темнели разводы. Я заглянул внутрь и обнаружил Ксюшу, укрытую до подбородка пледом, она сидела взъерошенная и смотрела на меня красными недоспавшими глазами.

— Доброе утро, — сказал я. — Как спалось?

— Ужасно, — мрачно ответила Ксюша.

— Это потому что Шипучка опять во сне кислотой капала? — посочувствовал я. — Или Искорка булькала?

— Я думал, это та троица гладиаторов всю ночь храпит! — встрял с жёрдочки Феликс, до этого притворявшийся спящим, а теперь оживившийся и явно копивший своё мнение к этому моменту. — Бессонную ночь провёл, товарищи, прислушивался к этому безобразию! Но по сравнению с тобой, товарищ главврач, эта троица, невинные младенцы в колыбели! Это же не храп! Это запуск ракеты «Союз» в космос вперемешку с тракторным заводом на полной мощности! Под утро я уже думал, что началась артподготовка!