Лекарь Фамильяров. Том 7 (СИ) - Молотов Виктор

— Зато какие слова! — не смутился Феликс. — «Зарвавшиеся чиновники»! Музыка!

Я свернул газету и сунул её под мышку. Хвалебная статья грела самолюбие, спору нет, но вопрос «кто и зачем» сидел занозой и портил всю радость.

Панкратыч, всё это время мявший на пороге кепку, наконец решился. Он шагнул в приёмную, виновато сгорбившись.

— Мишаня, — выдавил он, комкая козырёк. — Ты уж прости старика дурного за тот запой. Бес попутал. Я не помню как мне бумаги под нос сунули, помню только рюмку, да рюмку… и поплыл. Подмахнул не глядя. И вышло, вишь, что подписал договор аренды на твоё помещение. Стыдоба.

— Было и было, Семён Панкратыч, — я свернул газету. — Кто старое помянет…

— Нет уж, — он расправил плечи, и в глазах прорезалась прежняя твёрдость. — Я сейчас к этим архаровцам за стену пойду. Сам пойду. Разберусь, как они у меня договор выудили, на каких таких условиях. Глядишь, отыграю.

— Я с вами, — я отложил газету на стойку. — Там мужики крепкие, бригада. Мало ли как разговор повернётся. Вдвоём оно надёжнее.

— Нет, — отрезал Панкратыч так, что я осёкся. — Я сам кашу заварил, Мишаня, мне и расхлёбывать. Не маленький. А ты вон на ногу припадаешь, тебе геройствовать сейчас без надобности. Дай мне полчаса. Сам схожу. Так вернее.

Спорить с ним было бесполезно, я это понял по голосу. Панкратыч нахлобучил кепку, кивнул и вышел за дверь, в смежное помещение, откуда уже доносился стук молотков.

Дверь за ним закрылась.

Колокольчик звякнул, вошла первая клиентка с переноской, в которой возмущённо орал кот. За ней маячил мужичок с хорьком на поводке. Реклама уже работала, или просто понедельник выдался хлопотный, неважно, приём начинался.

Денисов привычно встал за стол, натянул профессиональную улыбку и принял переноску.

— Проходите, присаживайтесь. На что жалуемся?

Пристроиться рядом, чтобы подстраховать, я не успел, из стационара пулей вылетела Ксюша, чуть не сбив с ног мужичка с хорьком.

— Михаил Алексеевич! — выпалила она, сияя. — Пуховик! Очнулся! Лежит спокойный, глаза грустные! Узнаёт!

У меня подпрыгнуло сердце. Я повернулся к Денисову.

— Кирилл, один справишься? Мне надо.

— Конечно, — он уже выслушивал кота фонендоскопом. — Если что серьёзное, позову. Идите, идите.

Я, припадая на зашитую ногу, заторопился в стационар.

Огромный снежный барс лежал в дальнем углу, на расстеленном брезенте. Ксюша уже сняла с него ремни. Он не бушевал, не скалился, лежал спокойно и смотрел куда-то в стену поверх моей головы.

Я выдохнул с облегчением. Глаза у него снова были голубые, чистые, без вчерашнего багрового огня. Только сам он стал теперь с доброго волкодава, плечистый, тяжёлый, и эта новая стать сидела на нём непривычно.

— Ну как ты, герой? — позвал я мягко, опускаясь рядом на корточки, насколько позволяла нога.

Я осторожно раскрылся ему эмпатией, готовый отдёрнуться при первом же намёке на вчерашний хаос. И связь легла сразу, без помех. После эволюции она стала чётче, плотнее, будто кто-то подкрутил расплывчатую картинку.

Раньше я ловил от Пуховика детское бессвязное лопотание, мешанину из тепла и обожания. Теперь оттуда пришёл голос. Не словами, конечно, образами и оттенками, но я перевёл их для себя в слова, они получились другие. Подростковые. Чуть ленивые, флегматичные, с ноткой угрюмого достоинства.

«Бывало и лучше», — отозвался барс и едва заметно повёл ухом.

Невольно хмыкнув, я покачал головой. Малыш, который ещё неделю назад чихал мне в ладонь снежинками и катался кверху пузом, вырос за одну ночь в неразговорчивого верзилу.

«Слышу тебя яснее, — ответил я ему так же, через связь. — Голос прорезался. Поздравляю с четвёртым уровнем».

Барс помолчал, отвёл взгляд, и по связи потёк стыд.

«Я не понимал, что делаю, — пришло от него. — Видел вас как сквозь красное. Всех. Хотел рвать. Тебя в ногу… — он осёкся. — Извини. Я виноват».

— Нет, — сказал я вслух и положил ладонь ему на тёплый бок. — Твоей вины тут нет. Это я прозевал. Понадеялся, что у нас в запасе ещё месяц-другой. Видишь ли, такой эмоциональный срыв обычно накрывает зверя в середине четвёртого уровня, когда сила уже устоялась, а не в первую же ночь после скачка. Я готовился к нему позже. И недоглядел. Так что виноватых тут нет, есть недосмотр старого доктора.

«Старого, — по связи скользнула тень усмешки. — Ты молодой».

— Это долгая история, — отмахнулся я. — Слушай меня. Теперь мы с тобой будем заниматься. Каждый день, понемногу. Учиться держать силу в узде, не давать ей хлестать через край. Чтобы ты вырос в настоящего фамильяра. Управляемого и надёжного. Договорились?

По связи плеснуло чистой, ничем не замутнённой радостью, той самой, детской, которая никуда не делась под угрюмой подростковой коркой.

«Тренироваться. Хорошо, — барс приподнял голову. — Только не в клетку. Не запирай».

— Не запру, — пообещал я. — В клетку я тебя сажать не стану. Но контрольный ошейник надену, с подавителем на крайний случай. И витамины проколю, тебя после такого скачка надо подкормить, Ядро истощено. Потерпишь иголку?

«Потерплю».

Тяжело поднявшись и придерживаясь за стену, я захромал к шкафчику с препаратами. Барс проводил меня взглядом, задержался на моей перевязанной ноге, и по связи снова толкнулась виноватая муть.

«Это я, — пришло тихо. — Прости».

— До свадьбы заживёт, — я махнул рукой, отпирая шкафчик. — Пять стежков. Денисов зашил аккуратно, через неделю и следа не останется. Не бери в голову, герой. С кем не бывает.

Из ящика я достал широкий, с вшитым кристаллом-подавителем ошейник. Такие надевали на боевых зверей в синдикатовских питомниках, я их навидался в той жизни. Штука была не для красоты, при вспышке неконтролируемой агрессии кристалл гасил Ядро на четверть силы, давал хозяину пару секунд форы. Я подошёл к барсу, показал ошейник на ладони, чтобы он рассмотрел и не пугался.

— Вот, гляди. Это не намордник, не привязь. Просто страховка. Если тебя снова накроет, как вчера, эта штука притормозит, не даст разойтись. Защита для тебя и для всех нас. Дашь надеть? — прямо спросил я.

Барс обнюхал кристалл, повёл носом, и по связи пришло настороженное «не больно?».

— Ни капли. Только щёлкнет застёжка, и всё.

Он опустил голову, подставляя шею. Я застегнул ошейник на толстой загривочной складке, проверил, чтобы не давил, чтобы проходили два пальца. Кристалл едва слышно тренькнул, синхронизируясь с Ядром, и погас, перейдя в спящий режим.

Закончив с застёжкой, я задержал ладонь у барса на загривке, в густой прохладной шерсти. Я почувствовал, как из глубины связи, из-под угрюмой подростковой корки, осторожно потянулось навстречу то самое, прежнее узнавание. «Это ты. Мой человек».

После вчерашнего багрового хаоса, после красной пелены, в которой он меня не видел и рвал, это тихое узнавание дорогого стоило. Я понял, что до этого всё-таки боялся, что прежнего Пуховика мне не вернуть, что эволюция выжгла в нём ту связь, которая нас связывала.

Но связь уцелела. Просто стала толще и спокойнее, как и всё в нём.

— Ну вот и свиделись, — тихо сказал я, потрепав его за ухом. — Здравствуй, что ли, заново.

Барс прищурил глаз и коротко боднул мою ладонь твёрдой головой. На большие нежности он, по новому своему статусу, уже не разменивался.

— Вот и ладно. Теперь о деле. Заниматься будем так. Утром, до приёма, полчаса на дыхание и на удержание стихии. Я научу тебя чувствовать момент, когда сила вскипает, и сбрасывать давление заранее, по чуть-чуть, не копить до взрыва. Усвоишь за пару недель, ты смышлёный.

«Понял. Чтобы не рвануло».

— Именно. А ещё будем работать на улице, в безлюдном месте, чтобы ты привык к простору и к чужим запахам, не дёргался по пустякам. Из тебя выйдет толковый напарник, я в этом не сомневаюсь.

На самом деле мы уже договаривались о тренировках. Только тогда говорили с Ксюшей, и Пуховик не понимал меня так хорошо, как сейчас.