Лекарь Фамильяров. Том 7 (СИ) - Молотов Виктор

— Обычно я не храплю, — я потёр ноющий висок, чувствуя, как розовеют уже мои собственные уши. — Это от лекарств. Ветеринарная доза анестетика свалит и слона, а у слона, между прочим, храп будь здоров.

— Оправдания контрреволюционера, — фыркнул Феликс и демонстративно отвернул голову на сто восемьдесят градусов, как умеют только совы.

Подойдя к Пуховику, я присел рядом. Огромный барс лежал на боку в углу, спелёнутый брезентовыми ремнями, и глубоко дышал во сне. В нём сейчас не было ничего грозного. Спящий, он опять стал похож на того доверчивого малыша, только размером с хорошего волка.

Я осторожно положил ладонь ему на бок, под рёбра, послушал пульс Ядра пальцами. Ритм был ровный, спокойный, без вчерашнего рваного жара. Буря внутри улеглась. Я потянулся эмпатией, тихонько, и ничего не услышал, кроме глубокого, пустого сна. Ни ярости, ни тепла. Просто темнота.

— Денисов перед уходом расписал ему усыпин, — Ксюша подошла, кутаясь в плед. — Лёгкий седатив, чтоб не буянил, когда наркоз отойдёт. Сказал, пусть поспит до обеда, эволюция дозреет во сне, оно и спокойнее. И вам, говорит, велел кланяться и ногу беречь.

— Молодец Денисов, — кивнул я. — Всё по уму сделал. Хвалю.

Я обвёл взглядом две раскладушки и приподнял бровь.

— А вторая кровать откуда? Вчера тут одна стояла, твоя, — заметил я.

Ксюша вдруг порозовела и принялась теребить край пледа.

— Это Саня, — призналась она. — Вчера, когда узнал, что вы остаётесь ночевать, он раскладушку откуда-то приволок. Сказал, ну раз вы заняли мою раскладушку, то не на полу же мне спать, — она слегка покраснела. — В общем, притащил, поставил и ушёл уже за полночь.

— Заботливый он у нас стал, — хмыкнул я, и от меня не укрылось, как Ксюша при имени Сани зарделась гуще. — Подрос мужик. Слушай, а сама-то ты когда уже в нормальную квартиру съедешь? Сколько можно на раскладушках ютиться? Ты ассистент главного врача, а не бездомная.

— Да нашла уже вроде, — Ксюша опустила глаза. — Однушку, недалеко, через две остановки. Хозяйка хорошая, со зверями пускает, я Шипучку показала, она не против. Со следующей недели въеду. А как ваша нога?

— Болит, — честно сказал я, перенося вес и снова кривясь. — Дёргает. Денисов вчера зашил на совесть, заживёт.

Доковыляв до ширмы в дальнем углу, я заглянул за неё, к кустарному кварцевому куполу. Внутри, в половинке собственной скорлупы, спал Вэллор. Крохотный, раскалённый, от его тельца исходило ровное тепло, ладонь я держал у стекла и грел её, как у печки.

Спал он спокойно, и от ночного плача не осталось и следа. А меня тот плач не отпускал.

Я снова, в который раз, потянулся к нему эмпатией. И снова уткнулся в глухую стену. Месяц рядом, а слышу его не больше, чем камень в футляре от «Алмазного Клыка». Тревога эта была тихая, но точила постоянно. Здоровый ли он? Нормально ли растёт?

Слышу-то я любого зверя, а его, единственного, нет.

Я задёрнул ширму. Этой загадке я сейчас ничем помочь не мог. Дел и без неё хватало по горло.

Желудок выбрал именно этот момент, чтобы напомнить, что последний раз я ел вчера до всей катавасии. Он издал протяжный требовательный звук, на который Феликс немедленно отреагировал.

— Опять у главврача в животе буржуазная буря, — прокомментировал он. — Голодные бунты в правящих верхах. До добра не доведёт.

— Помолчи, революционер, — я потёр живот. — Ксюш, в холодильнике вчерашние Валентинины пирожки оставались? Один бы сейчас не помешал, прямо натощак. И чаю покрепче.

— С капустой и с повидлом, — Ксюша оживилась, обрадовавшись понятному делу. — Сейчас принесу, и таблетку вашу запьёте. Вам с больной ногой и на голодный желудок никак нельзя.

Она убежала на нашу импровизированную кухню, а я остался стоять, привалившись к косяку, и смотреть на спящего барса.

— Меня вот что волнует, — сказал я скорее себе, чем кому. — Что вообще стряслось с Пуховиком. Много раз я видел переход на четвёртый уровень. Так не бывает само по себе. Что-то его подтолкнуло. Или кто-то…

Вопрос повис и ответа на него у меня не было.

В дверь пет-пункта кто-то требовательно, настойчиво забарабанил.

Я вздохнул, оторвался от барса и, прихрамывая, побрёл через приёмную открывать. За матовым стеклом темнел крупный силуэт. Я отпер замок, потянул дверь.

На пороге стоял Семён Панкратыч. Трезвый, гладко выбритый, посвежевший, в чистой рубашке, от вчерашнего опухшего пьяного старика не осталось и следа. И лицо у него было бодрое, даже радостное, и в руке он мял свёрнутую в трубку газету.

— Покровский, — выпалил он с ходу. — Я к тебе извиняться шёл, с самого утра собрался, вот прости за вчерашнее, за помещение, за всё. Думал, кофе по дороге возьму, чтоб не с пустыми руками. Купил у метро газетку к кофе-то. И вот, полюбуйся-ка, что люди добрые про тебя пишут!

Глава 16

Заголовок первым ударил по глазам, и сердце у меня ёкнуло. «Пет-пункт на окраине» крупными чёрными буквами над моим лицом, это начало для приговора, а не для похвалы.

Я приготовился к худшему. Раздутая жёлтая история о том, как в подпольной живодёрне на окраине бешеные твари калечат людей, проверка за проверкой, ГосВетНадзор на пороге, и привет нелегальному дракону за ширмой. Заставив себя оторваться от кричащей шапки, я вчитался в мелкий текст под ней.

Чем дальше я читал, тем сильнее у меня отвисала челюсть.

Под зубодробительным заголовком пряталась самая настоящая хвалебная ода. Журналист по фамилии Стоцкий, явно не жалея эпитетов, расписывал, как «гениальный фамтех с городской окраины раз за разом вытаскивает с того света зверей, от которых отказались в дорогих синдикатовских госпиталях».

Дальше шло про то, как этот самый фамтех «принципиально не навязывает клиентам платные пустышки, в отличие от иных раскрученных коллег», и отдельным абзацем, про то, как он «не побоялся поставить на место чиновников от ветеринарного надзора». Заголовок оказался обыкновенной бульварной заманухой, наживкой для зевак у метро, а под ней лежал текст, за который в рекламном агентстве содрали бы с меня сотни тысяч.

— Что там, что там? — за спиной у меня зашевелились. На шум из стационара выглянула Ксюша, следом от смотрового стола подтянулся Денисов, а из подсобки высунулся Саня. Все трое сгрудились у меня за плечом, читая через голову.

— Ни фига себе! — Саня присвистнул и ткнул пальцем в строчку про синдикатовские госпитали. — Да мы теперь звёзды! Мих, нас в газете пропечатали! «Гениальный фамтех»! Это про тебя, между прочим!

— Это же лучшая реклама, какую только можно вообразить, — Денисов поправил очки и перечитал абзац про платные пустышки с явным удовольствием, потому что камень летел прямиком в огород его бывших работодателей. — Нам теперь и вывеска на фасад не нужна. Завтра под дверью очередь будет стоять.

Держа газету, я хмурился. Полагалось радоваться, а внутри ворочалось неудобное.

— Радость-то радостью, — сказал я медленно. — Только вот кто за неё заплатил? Такие материалы на первой полосе просто так не появляются. Флаберовичам по ту сторону дороги это поперёк горла, им меня хвалить резона нет, скорее наоборот. Значит, либо Стоцкий сам проникся. Либо кто-то заказал. И если заказал, то я бы поставил на Базиля. Гольдман любит вот так, исподтишка, доброе дело сделать и в тенёчке остаться.

— Да какая разница, кто! — отмахнулся Саня. — Хвалят же, а не ругают! Грех отказываться!

— Разница есть, — буркнул я, но развивать не стал. Версий было две, обе пока без доказательств и тянуть эту нитку я не собирался.

С жёрдочки в стационаре донёсся скрипучий голос Феликса, уловившего общее воодушевление.

— Печатное слово — оружие пролетариата! — провозгласил он. — Наконец-то прогрессивная пресса заметила нашу народную лечебницу! Требую выписать газету в стационар! Для подъёма боевого духа личного состава!

— Тебе только дай печать почитать, агитатор, — хмыкнул Саня. — Ты ж половину слов через одно понимаешь.