Искра прошлого (СИ) - Закалюжная Людмила

«Сердце Феникса» отозвалось глубоким, мощным пульсом. Мои руки задрожали, когда я открыла первую страницу. Изящный, утонченный почерк, знакомый по редким сохранившимся записям. Я принялась жадно читать, проглатывая строчку за строчкой.

Первые страницы дневника были наполнены светом. Легкие, почти воздушные записи юной Елены о прогулках по саду, уроках музыки, первых пробах мастерства в ювелирном искусстве под присмотром отца, Петра Каравеллы. Я узнавала знакомые места: липовую аллею, озеро, старую беседку — все виделось ее глазами, живыми и восторженными. Мама писала о брате Марке, их шалостях, о том, как он учил ее распознавать породы деревьев по коре, а она — замечать малейшие различия в оттенках драгоценных камней. Словно призрачный свет из того, безвозвратно ушедшего времени, согревал меня через пожелтевшие страницы. «Сердце Феникса» отзывалось на каждую строку приятным теплом.

Среди светлых записей юности, словно вспышки яркого, незабываемого лета, встречались страницы, целиком посвященные Марку.

«Сегодня брат снова спас меня. Не от дракона или разбойников, а от скуки и уныния бесконечных уроков этикета. Под видом прогулки в сад он увел меня в старую кузницу на краю усадьбы, где когда-то работал дед Лука. Взял кусок медной проволоки и за полчаса, ловко орудуя плоскогубцами, слепил мне крошечную птичку с изогнутым хвостом. „Это феникс, Лена, — сказал он, вкладывая ее мне в ладонь. — Только в миниатюре. Настоящий слишком велик, чтобы его удержать. Но его искра — вот она“. Марк щелкнул пальцами, и вспыхнул огонь, который я тут же, испугавшись, потушила под его смех…»

Я осторожно перевернула страницу. Там, на отдельном листке, вложенном между страниц, была зарисовка. Чернила, немного выцветшие. Молодой человек с волнистыми волосами и насмешливым, живым взглядом. Он смотрел с бумаги с такой энергией, что казалось, вот-вот рассмеется.

«Марк не просто мой брат. Он — моя противоположность. Где я осторожничаю, он видит вызов и идет напролом. Брат считает, что мы, Каравеллы, должны не прятаться, а заявить о себе миру. „Сила дана не для того, чтобы хоронить ее в подземельях, Лена! — спорил он сегодня со мной до хрипоты. — Мир забыл о магии, а мы можем все изменить. Вернуть равновесие“. Марк мечтает поехать в Мироград, найти там ученых, историков, потомков других старых родов. Создать что-то вроде… круга. Я боюсь за него. Пламя брата слишком яркое. Оно может ослепить его самого и привлечь тех, кто ненавидит любой свет».

В записях о Марке чувствовалась постепенная смена настроения. Нежная тревога вытеснялась настоящим страхом.

«Марк уехал в Мироград неделю назад. Обещал писать. Вестей нет. Мама сегодня не отходила от окна, глядя на дорогу. Она ничего не говорит, но я вижу в ее глазах страх за Марка…»

И последняя, самая горькая запись о брате, сделанная уже после того, как отчаяние сменилось уверенностью:

«Подтвердилось. Из Мирограда пришла весть от одного из немногих доверенных людей. Марк пропал. Он шел на встречу с неким коллекционером древностей, интересовавшимся уральскими артефактами. Больше его никто не видел. Это не случайность. Они убили Марка за то, кем он родился. За нашу кровь. И теперь я знаю — они не остановятся. Мама… слегла».

Я прикрыла глаза, ощущая, как моя ярость передается кулону. Он пылал вместе со мной и был единственным свидетелем моей клятвы: «Обещаю! Я сделаю все, чтобы узнать твою историю. И твоя смерть, дядя Марк, и смерть мамы — не останутся без ответа».

Сквозь пелену новой боли я продолжила читать. Но чем дальше я углублялась, тем мрачнее становились чернила, будто впитывая тревогу автора. Появились упоминания о «семейном совете», о «бремени крови», о наставлениях бабушки Софьи.

«Сегодня мама вновь привела меня в Храм. Не тот, что наверху, в часовне, а настоящий. Она говорит, что Братство Пепла никогда не дремлет. Их агенты повсюду…»

«Что еще за Братство? Мало мне Ордена Черный Феникс, теперь еще это», — подумала я и снова вернулась к дневнику.

«… Мама показала мне старый обсидиановый фрагмент. От одного прикосновения к нему у меня похолодели пальцы. „Это их оружие“, — сказала она…»

Я замерла, перечитав абзац еще раз. «Их оружие». Перед глазами возник кабинет прокурора Воронцова и нож… с гравировкой феникса, который якобы нашли в папиной мастерской. Клинок был… из обсидиана. «Как вовремя появилось предложение князя. Он опасен, но я должна использовать этот шанс, чтоб все выведать…» И все же горькие мысли тоже появились: «Что же они тебе пообещали за предательство? Артефакты? Богатство? Карьеру?» Как же я ненавидела его и… себя. Я была в двух шагах от того, чтобы простить его. Засомневалась — и выходит, зря. Внутренний голос едко напомнил: «Почему же Воронцов не использовал обсидиановый нож? Почему он просто лежал на столе?»

Сомнения. Снова проклятые сомнения! Они раздирали душу. И я зло отмахнулась от них… Далее шли записи о замужестве. Тон стал светлее, появилось имя отца. «Арсений. Он не боится моего прошлого, моей семьи. Говорит, что любит именно меня, всю, со всеми тайнами. Может, с ним мы сумеем…» На этом месте чернила были размазаны, будто на страницу упала слеза.

Потом — мое рождение. Нежные, полные счастья строки, смешанные с тревогой: «Алисочка, моя девочка. В ее глазах я вижу то же мерцание, что и в своих. Мама, уже совсем слабая, взяла ее на руки и прошептала: „Наследница. Последняя искра. Берегите ее. Спрячьте от мира“. Арсений поклялся. Мы решили… мы должны сделать вид, что наследие Каравелла забыто. Ради нее».

И, наконец, последние, самые тяжелые записи. Почерк становился неровным, торопливым. «Сегодня был странный гость, инок Агафон. Взгляд такой… холодный и внимательный. Просил показать семейную библиотеку, ссылаясь на ученые изыскания. Я чувствую, что его прислало „Братство“. Отказала. Инок ушел, но меня не покидает тревожное предчувствие. Такое ощущение, словно они теперь знают, что я здесь».

«… Храм под фамильным домом — наше пристанище. Золотой феникс на стене — не просто символ, это вход в храм, и чтобы его открыть, нужна не только магия… Я боюсь. Но ради Алисы я должна решиться. Как вовремя Арсений уезжает в столицу, попрошу взять с собой Алису…».

Последняя запись была датирована днем перед пожаром.

«Сегодня ночью спущусь. Попробую последний обряд. Если не вернусь… Арсений, прости. Береги нашу девочку. Скажи ей, что мама любила ее больше жизни. Больше огня. Больше вечности…»

Дневник выпал у меня из ослабевших пальцев и мягко шлепнулся на ковер. В комнате стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Я сидела, обхватив голову руками, и не могла сдержать рыданий. Вся боль мамы, ее страх, ее отчаянная любовь — на меня обрушилось все, прожитое за несколько часов чтения.

«Сердце Феникса» на груди пылало, как нестерпимое пламя скорби. Гнев на «Братство Пепла», на инока Агафона, на несправедливость мира, отнявшего у меня мать. И на себя — за то, что ничего не знала, за то, что жила в неведении. Ярость требовала выхода, и я зарычала от бессилия, что невозможно все исправить.

На кончиках пальцев замерцал еле видимый огонь. Внутри росла злость, и пламя становилось сильнее. Оно не обжигало. Оно питало мою ненависть. Как завороженная, я смотрела на пальцы, а перед глазами мелькали картинки воспоминаний: обгоревшая мастерская, похороны отца, тюремная камера, пронзительные глаза Воронцова, обсидиановый нож, палач, поджигающий костер, пламя, хруст горящих веток, золотой феникс в подвале, мрачный взгляд инока, боль обожженной ладони… Пламя на пальцах потухло так же внезапно, как и появилось.

Я подняла дневник и прижала к груди, рядом с кулоном. Теперь это была моя священная реликвия, которую я поклялась сохранить.

—Мама, — прошептала я в тишину. — Они нашли меня. Инок Ираклий, выходит, проверял… «Братство Пепла» и «Черный Феникс» жаждут уничтожить наш род Каравелла. Я, последняя наследница магии огня, не позволю им потушить мое пламя. Клянусь!