Кровь ками (ЛП) - Ву Баптист Пинсон

— И что тогда? — спросил Рен. — Ты перестанешь быть равным офицерам? — Ему нужно было разговорить краба и побольше узнать о реальной угрозе, стоящей за резней в Киото.

— Нужно быть скромным, — рассеянно ответил краб. — Это важный урок для последователей Будды.

— Ты знаешь, что последователи Будды не едят мяса? — спросил Рен.

— Если бы мой желудок переваривал что-то еще, я бы закрыл глаза на мясо, — ответил краб. — Хорошая попытка. И перестань пытаться заставить меня говорить. У меня ничего нет для тебя, и ты никогда не покинешь мое королевство.

— Нельзя винить человека за то, что он пытается, — ответил Рен. У него начали болеть лопатки, а мокрая одежда прилипала к коже. — Поскольку я все равно умру, почему бы тебе не поговорить со мной?

— Потому что она всегда слушает, — ответил ёкай, поднимая свой посох к потолку. — И ей не нравится, когда мы говорим врагу то, что ему не следует знать.

— Она? — спросил Рен. — Босацу или что-то в этом роде?

— Нет, — ответил краб, посмеиваясь. — Нет, не босацу.

Охотник уже собирался продолжить разговор, когда со стороны входа в кухню послышался топот бегущих ног. Появился бык-паук, его шесть глаз отчаянно моргали, и он издал серию звуков, направленных на своего предводителя. Краб с грохотом опустил половник в кастрюлю и стукнул концом посоха сякудзе о землю. Что-то ему не понравилось.

— Ты! — выплюнул краб, указывая своей массивной клешней на охотника. — Кто тебя ищет? Как ты подал им сигнал? — Пока он говорил, ёкай боком подбирался к Рену, пока кончик пахнущей кровью клешни не уперся охотнику в подбородок.

— Ты знаешь, кто нас ищет! — ответил Рен. — Мы только что говорили о твоем Генерале и…

— Только не ёкаи! — выплюнул краб, разбрызгивая пену. — Люди! Почему здесь люди? Здесь никогда не было человека, которого бы мы не привели с собой.

— Откуда мне знать? — спросил Рен, переходя от гнева к страху, когда клешня раскрылась и медленно сомкнулась вокруг его горла. — Ты притащил меня сюда без сознания. — Краб заколебался, его крошечные глазки переходили с одного глаза Рена на другой, как будто он пытался прочитать мысли юноши. Бык-паук заволновался и застонал, чтобы привлечь внимание своего начальника.

— Я позабочусь о них, — ответил ёкай, угрожающе прищурившись. — И, если я узнаю, что ты каким-то образом подал им сигнал, я вернусь, отрублю твои пальцы на руках и ногах, один за другим, и брошу в этот суп.

Рен не нашел ничего остроумного в ответ и ограничился тем, что проглотил комок слюны. Монах-краб прервал контакт, схватил кухонный нож и свой посох и поспешил вон из кухни, издавая скрежещущие звуки при каждом своем шаге. Бык-паук последовал его примеру, оставив Рена наедине с кипящими кусками рыбака.

Внезапно стало тихо, хотя Рен мог слышать шаги ракообразных в коридорах — они бегали вокруг кухни. Он должен был действовать быстро. Кто бы ни напугал монаха, ему долго не продержаться против армии ёкаев. Быстрый осмотр комнаты дал ему понять, что его возможности более чем ограничены. Единственным предметом мебели в комнате был стол, на котором краб расставил десятки маленьких баночек и бутылочек, а также разделочную доску, миску с водорослями и банку, полную моллюсков и морских улиток. Рядом с разделочной доской лежали два ножа, но монах взял тот, что побольше, оставив нож для потрошения, которого как раз хватало, чтобы вскрывать устриц. В любом случае, все было слишком далеко от охотника, чтобы им можно было воспользоваться. Сначала Рену нужно было снять себя с крючка.

Он попытался высвободить запястья из веревки, но тот, кто связал их узлом, знал свое дело; они не поддавались. Затем он проверил крюк получше и отчаялся. Тот изгибался почти до самого потолка, так что охотник не мог просто выпрыгнуть из него. Ему нужно было найти опору, если он хотел освободить руки, но его ноги висели на расстоянии вытянутой руки от пола, и ничто перед ним не было достаточно близко, чтобы помочь.

Быть может сзади, подумал он, и не прошло и секунды, как Рен начал выгибаться и раскачиваться, чтобы почувствовать, насколько далеко стена упирается ему в спину. Его пятки достаточно легко ударили в нее. Это была каменистая стена с острыми выступами, изъеденная временем и водой, как и большая часть этого подземного сооружения. Не в состоянии разглядеть ее как следует, он продолжал раскачиваться и отбрасывать ноги назад в попытке найти естественный шип или осколок, чтобы использовать его в качестве опоры.

Во время поисков он трижды порезал подошвы своих ног, и его живот тоже начал болеть от всех этих движений взад-вперед. Охотник остановился, чтобы перевести дух после очередной неудачной попытки, когда комнату внезапно сотряс взрыв, осыпав ее градом мелких камешков.

— Пушка, — прошептал он. Эти люди пришли подготовленными, подумал он. Пушки могли убивать ёкаев, но у тех были хорошие офицеры, а на перезарядку требовалось время, за которое можно было перебить всех солдат до единого. И, если каким-то чудом они одержат верх, Рен должен будет забрать принцессу до окончания битвы. Попадание Аяко в руки даймё нанесет такой же ущерб его миссии, как и пребывание здесь.

Он раскачался еще раз и, по чистой случайности, умудрился зацепиться веревкой за выступ стены. Его спина выгнулась так сильно, что он, казалось, повис в воздухе животом вниз. Еще один взрыв и еще один ливень с потолка. Как понял Рен, пушка была только одна. Он еще раз проверил крюк. Затем, сделав глубокий вдох, оттолкнулся ногами, чтобы продвинуться вперед, и поднял руки вверх. Его запястья прошли над кончиком крюка, освободив его, и Рен упал на живот, ударившись лицом.

— Больно, — выплюнул он после долгого мучительного вздоха. Он порезал нижнюю губу во время приземления и был почти уверен, что сломал ребро, но он больше не был привязан к потолку. Его падение было не слишком осторожным, и он уже слышал тихие шаги в коридоре, сопровождаемые нервными щелкающими звуками.

Облизнув губы, Рен встал на колени, стукнув ими в острые выступы на полу, и поднялся на ноги, используя угол стола в качестве опоры. Он схватил маленький нож, перевернул его лезвием вверх и одним быстрым движением перерезал веревку. Шаги были почти рядом, времени освобождать ноги не было.

Охотник схватил банку с моллюсками и швырнул ее в сторону входа, где та разбилась о ёкая, похожего на креветку. Существо взвизгнуло и щелкнуло от удивления, когда банка разбилась о его голову, но Рен не дал ему опомниться. Он перекатился через стол и ударил связанными ногами по лицу существа, как раз в том месте, где его длинная антенна соединялась с подбородком. Он упал вместе с ёкаем, но сумел прийти в себя быстрее и, скорее, ползя, вытащил левый глаз существа и широким движением маленького ножа вырвал его. Обычные клинки не могли причинить вреда ёкаю, но даже у них были свои слабые места, и глаза почти всегда были таким местом. Существо завизжало еще сильнее и бешено заметалось, угрожая сбросить Рена со спины, поэтому охотник схватил оставшийся глаз и сжал его.

— Эй! — крикнул он. — Прекрати, или я заберу и этот! — Кончик маленького ножа уперся в центр глаза и нажал достаточно сильно, чтобы подчеркнуть угрозу. Существо тяжело дышало, но больше не двигалось. — Ты умеешь говорить? — Ёкай издал серию щелчков, которые Рен принял за нет. — Очень жаль, тогда просто послушай. Меня привезли сюда с тремя людьми. У нас было несколько сумок и несколько клинков. Сначала ты отведешь меня к клинкам, потом к людям, и, если ты не наделаешь глупостей, я отпущу тебя с одним глазом, который все еще прикреплен к твоему мозгу. Понял?

Креветка-ёкай кивнул — или сделал что-то похожее на кивок, — и Рен отпустил его на достаточное расстояние, чтобы перерезать веревку на своих ногах. Затем, схватив ее за кусок панциря на его спине, толкнул существо вперед.

Коридоров и комнат оказалось намного больше, чем предполагал Рен, и он был рад указаниям. Подземные реки прорыли это место, но, несомненно, эти ёкаи десятилетиями трудились, чтобы расширить его. Фосфоресцирующие водоросли и моллюски освещали коридор робким голубым светом, и каждый раз, когда Рен наступал в лужу побольше, тот же свет разбегался по воде от удара. Это могло бы быть прекрасное место, если бы здесь не пахло тухлой рыбой месячной давности и не было холодно, как в зимнем тумане.