Вездесущая Зефирка и Дракон в шоколаде 1 (СИ) - Шевцова Наталья

– Еще бы не видеть, – хмыкнул шериф. – Чуть дверную ручку не оторвал. И врет он как дышит. Порезался он, ага!

– Да, наврал он нам с три короба, – усмехнулся Дэмиан, – но жену свою он не убивал, – отрицательно покачал он головой.

– Думаешь, подставил? – предположил Конрад, незаметно для самого себя, перейдя с карающим клинком на «ты». – Кто-то знал, где он проведет ночь и…

– Вполне возможно, – задумчиво ответили ему и так же задумчиво добавили: – Но поскольку на роль этого кого-то у нас на данный момент только одна подходящая кандидатура, предлагаю пока эту нашу версию подержать при себе.

– Согласен, – кивнул шериф и предложил: – Может, тогда пока навестим господина Крейна?

– Можно, – кивнул Дэмиан, поднимаясь. – Уж очень мне, как полагаю и тебе, интересно услышать его версию того, сколько именно виски они выпили!

– И заодно проверить, нет ли у господина Крейна ответных... порезов от бритья, – хохотнул шериф.

Карающий клинок оценил шутку и расхохотался. И вместе с ним заливисто, до слез, расхохотался и шериф.

– Жаль, что я не менталист, – ржал он, скорчившись пополам. – Ты видел его лицо?! Этот праведный гнев! Эту неистовую ярость! Эх, жаль! Если бы эту мину запечатлеть и Ройсу показать… Этот гад, столько ему кровушки попил! Ройса эта его мина здорово бы повеселила!

Глава 40

Сразу после того, как тело Лаванды забрали, жизнь, слава всем богам, не остановилась. Она вздохнула, потянулась, хлопнула в ладоши, решительно стряхивая с себя мрачное оцепенение, и объявила:

«Ну что, девочки и мальчики, у нас пять… нет, уже четыре часа, пятьдесят пять минут до открытия. Пора превращать поле преступления в храм выпечки!»

Само собой, объявила не сама жизнь, а её представительница в лице Софии.

– В святилище! – торжественно поправила её Ивко.

– Ме-эээ! – поддержала его Грета, чинно пощипывая траву у открытой двери.

– В святилище, так в святилище, – не стала спорить София. – Так, что там у нас по плану было? Ах да, сначала нужно смыть кровь! Ивко, Грета, справитесь с тем, чтобы полить кусты тимьяна?

Ивко почесал затылок и покосился на козу, мол, он-то сильный, он-то мужественный, он-то вообще храбрейший из храбрейших, бесстрашный из бесстрастнейших, а вот Грета… Она уязвимая, нежная и ранимая.

Уязвимая, нежная и ранимая оскорбленно фыркнула и, с явным вызовом в каждом её исполненном достоинством и важности движении, потрусила к кустам тимьяна.

– Справимся, – проследив за верной боевой подругой взглядом, решил и постановил храбрейший из храбрейших, бесстрашный из бесстрастнейших, сильный и мужественный. Ну а что ещё ему оставалось делать?

– Отлично! – снова хлопнув в ладоши, констатировала София и взялась за меня. – А ты, – ткнула она в меня указательным пальцем, успокой печь, дабы она перестала вздыхать и всхлипывать, словно обиженный подросток и приступай к выпечке. А я пока протру полы в торговом зале, расставлю столы и стулья, а затем решу, что дальше.

Я кивнула, чувствуя к ней и Ивко такой прилив благодарности, что в горле защипало.

– Есть, мэм! – отрапортовала я.

– Понятия не имею, кто такая «мэм», но настрой правильный! – усмехнулась София. – Ивко, закончишь с поливкой сада, ко мне!

– Я что собака?! – возмутился мальчишка и продолжил ворчливо комментировать: – Ивко, ко мне! Ивко, ко мне!

– Ме-эээ! – поддержала его Грета и тоже ворчливо прокомменитировала: – Ме-эээ! Ме-эээ! Ме-эээ!

– Ох, простите, Ваше Сиятельство! – закатила глаза София. – Вы не собака, а почётный хранитель садовой лейки!

– Вот с этого и нужно было начинать! – фыркнул Ивко, демонстративно сложив руки на груди. – И ещё можно было бы «пожалуйста» сказать!

– А по лбу! – пригрозила София, пытаясь скрыть улыбку.

Грета прекратила поедание тимьяна, подняла голову и удивленно вопросила:

– Ме-эээ?!

Пока они препирались, я машинально принялась подметать пол в пекарне. Движения успокаивали, помогали не думать о том, что в моём саду только что нашли труп. Второй труп. За последние... а, собственно, сколько времени прошло с момента моего появления в этом мире? Дней десять? Две недели?

– Ме-эээ? – вопросительно заглянула мне в глаза Грета, подходя ко мне с веткой божественно пахнущего тимьяна в зубах.

– Спасибо, милая, – погладила я её по голове. – Ты у нас самая трудолюбивая и заботливая.

Коза довольно заблеяла и гордо прошествовала назад в сад мимо Ивко, который как раз бурчал себе под нос что-то о том, что чем с такой командиршей иметь дело, лучше пойти в услужение к гайрам[1] или стать пастухом карраков!

– Ивко, я всё слышу! – уведомила его София.

– На это и был расчёт! – уведомили её в ответ.

– Ты бы лучше сад поливал, а не рассчитывал! – парировала София, но в голосе её слышалось скорее веселье, чем раздражение.

– Так уже ж полил! Что опять?! – явно забиячничая, в свою очередь парировал Ивко.

– Тогда ко мне иди! Тут работы не початый край! – скомандовала София.

Ага, сейчас! Ивко ж уже сказал, что он не собака, чтоб по команде бежать.

– А «пожалуйста», – сладким голоском напомнил он забывчивой невоспитанной женщине.

– Ме-эээ-эээ? – поддержала его Грета,

– Пожа-а-алуйста! – с явным одолжением в голосе протянула, закатив глаза, София.

Я не вмешивалась, занималась своим, почистила печь и занялась выпечкой. Начала я с того, что «успокоила» разнервничавшуюся в связи с последними событиями печь.

– Ну что ты, милая, успокойся, – поглаживая тёплый кирпич, бормотала я, сама не зная, откуда идут слова. – Всё хорошо. Всё позади. Я не хотела... Прости. Прости, что впустила в твои стены беду. Не уберегла твой покой. Не доглядела.

Печь недовольно фыркнула, выпустив облачко остывшего дыма.

– Мне так жаль, – продолжала я, находясь в каком-то почти гипнотическом трансе, благодаря которому я ощущала переживания и чувства печи, благодаря которому я, словно бы слышала её мысли. – Ты же впитываешь всё – радость, надежды, тревогу, боль. А я подпустила смерть к твоему порогу. Прости.

Я провела ладонью по ободку заслонки, осторожно, как по ране.

– Прости. Я не могу обещать, что никогда и ни за что больше не допущу ничего подобного, но я клянусь, что сделаю для этого всё возможное. А сейчас я очищу тебя. Всё вымету. Всё вымою.

Открыла дверцу – накопилось изрядно. Взяла кочергу, аккуратно выгребла всё в металлическое ведро. Печь при этом ворчливо попыхивала, но уже не так обиженно.

– Вот так, красавица. Сейчас щеточкой пройдемся...

Щеткой с длинной ручкой я прошлась по стенкам и своду, затем осторожно, как если бы омывала лицо раненой женщины, прошлась по кирпичам и своду влажной тряпкой, после чего прижалась лбом к боку топки, закрыв глаза.

– Всё будет хорошо. Всё теперь будет хорошо. Ну что, как ты?

Внутри печи что-то щёлкнуло и она облегченно вздохнула.

Я проверила тягу – печь довольно загудела, показывая, что тяга отличная.

– Умница моя, – любовно погладила я край кладки. – А теперь – новые дровишки, березовые, как ты любишь (откуда я это знала, я тоже не знала).

Я заложила дрова, и печь, приняв подношение и радостно затрещав ими, замурлыкала подобно растянувшейся на солнышке сытой кошке.

Пока разогревалась печь, я занялась подготовкой рабочего места. Протерла стол влажной тряпкой, потом насухо. Достала миски, проверила весы. Мука, масло, молоко, яйца, дрожжи, фрукты, специи – всё разложила в нужном порядке, как привыкла.

Первым делом поставила опару – тёплая вода, щепотка сахара, дрожжи. Пока она поднималась, просеяла муку горкой прямо на стол, сделала в центре углубление. Влила туда опару, добавила яйца, соль, начала замешивать от центра к краям, постепенно захватывая муку. И чуть не завизжала от восторга… тесто не только, словно бы само месилось, но и каким-то образом подсказывало, когда достаточно муки, когда пора добавить масло, а когда молока, и как долго месить. И получалось при этом таким легким и воздушным, и таким послушным, как просто-напросто никогда!