Боярский сын. Отрок (СИ) - Калинин Алексей

Император смотрел на эту истерику с ледяным спокойствием. На его тонких губах появилась едва заметная, жестокая усмешка.

— Трогательно, Константин Егорович. Поистине, достойно театральных подмостков, — голос Ивана Вячеславовича резал, как скальпель. — О милосердии и о своих малых детях вам нужно было думать раньше. В тот момент, когда вы отправляли своих боевиков штурмовать чужую собственность, проливая кровь. Или, когда вы стояли здесь, в моем кабинете, и требовали Суда чести. А сейчас… сейчас ваши слова не стоят и ломаного гроша.

Император сделал паузу, обводя взглядом присутствующих.

— Согласно древним законам Суда чести, которые вы сами так рьяно призывали исполнить, все ваши активы, ваши земли, ваши счета и жизни всего рода Мезинцевых отныне и безраздельно принадлежат победившей стороне. Роду Ярославских. И только им решать, что с вами делать.

Мезинцев замер, словно пораженный громом. Его глаза дико забегали. Он понял, что Император не даст ему пощады. Он искал хоть какую-то соломинку, хоть какой-то спасательный круг в этом море отчаяния.

И его затравленный взгляд наткнулся на князя Долгополого.

Фрол Терентьевич сидел всё в той же расслабленной позе и всё так же меланхолично полировал взглядом безупречные ногти. Для него этот спектакль с рыдающим на ковре Мезинцевым был не более чем скучной телевизионной передачей.

В глазах Мезинцева вспыхнула безумная, отчаянная надежда.

— Фрол Терентьевич! — хрипло, надрывно позвал Константин Егорович, протягивая к князю дрожащие руки. — Князь! Умоляю вас! Вы же знаете… вы же можете сказать слово! Вступитесь за меня! Вы же обещали, что всё будет…

Он не успел договорить.

Князь Долгополый медленно повернул голову. Его взгляд, которым он одарил стоящего на коленях боярина, был полон такого высокомерия и ледяного презрения, что воздух в кабинете, казалось, затрещал от мороза. Он смотрел на Мезинцева как на пятно грязи на своем дорогом ботинке.

— Я не понимаю, о чем вы бормочете, Константин Егорович, — мягким, бархатистым голосом, в котором лязгал металл, произнес князь. — Вы совершили чудовищную глупость. Вы оскорбили древний род, и вы проиграли Суд чести. Я всецело и полностью подтверждаю мудрые слова нашего Государя. Вы сами кузнец своего несчастья. Не стоит впутывать в свои грязные провалы достойных людей.

Мезинцев на секунду оцепенел. Его лицо исказила гримаса дикой, бессильной ярости.

— Ах ты… Ты, лживая тварь! — завизжал Мезинцев, брызгая слюной. Лицо его налилось дурной кровью. — Это же ты всё подстроил! Ты мне обещал защиту! Ты…!

Он попытался вскочить на ноги, судорожно сжимая кулаки, намереваясь то ли броситься на Долгополого, то ли что-то высказать.

Но он забыл, где находится.

Стоявший буквально в метре от него гвардеец Императорской охраны, до этого неподвижный, как каменный истукан, среагировал быстрее мысли. Короткое, неуловимое движение закованной в броню руки.

Глухой, тошнотворный стук.

Тяжелый приклад штурмовой винтовки с математической точностью опустился на темечко Мезинцева.

Боярин даже не вскрикнул. Его глаза закатились, обнажив белки, ноги мгновенно подкосились, и он кулем рухнул обратно. Впечатался затылком в сиденье кресла и сполз на пол. Из рассеченной кожи на голове тонкой струйкой побежала кровь, капая на дорогой ковер.

В углу истошно, на ультразвуке, завизжала жена. Дети взорвались диким, паническим криком, забившись в истерике. Мальчик попытался броситься к отцу, но мать в ужасе вцепилась в него, прижимая к себе и рыдая в голос.

— Как не стыдно ещё и меня пытаться втянуть в свои грязные игры, — вздохнул князь, покачивая головой.

Отец, сидящий в кресле передо мной, даже не шелохнулся. Его лицо оставалось маской холодного, отрешенного камня. Похоже, что он видел и не такое.

Яромир, стоящий справа от меня, зло зыркал в сторону плачущей семейки Мезинцевых. Его ноздри раздувались, он явно наслаждался зрелищем поверженного врага. В нем говорила горячая кровь молодого хищника, который дорвался до победы.

А вот я… Я понурился.

Взгляд сам собой опустился в пол, рассматривая причудливые узоры на ковре. Внутри меня всё стянуло тугим, колючим узлом.

Мне было откровенно не по нутру это зрелище. Да, Мезинцев — мразь. Да, он заслужил всё, что сейчас с ним происходит, и даже больше. Но эти визжащие от ужаса дети, эта бьющаяся в истерике женщина…

Если Император вздумал устроить показательную, жестокую порку, то почему так? Зачем этот дешевый, кровавый театр на глазах у всех? Если он хотел преподать урок своим собственным сыновьям и дочери, которые сейчас сидели с непроницаемыми лицами, впитывая каждое мгновение происходящего, то пусть бы делал это без нас.

Мне, честное слово, было бы проще прямо сейчас вернуться на Арену, выйти с ножом против еще одного такого же Голиафа, получить пару новых трещин в ребрах, чем стоять здесь в парадном камзоле и слушать этот надрывный, полный безысходности детский плач.

Детский плач…

Звук, который пробивает любую броню. Этот звук вытащил из самых глубин моей памяти воспоминания, которые я всегда старался держать под замком.

Я закрыл глаза, и роскошный кабинет Императора растворился, уступив место сырой, холодной осени в забытой богом деревушке на Урале.

Мы тогда работали в паре с Демьяном. Поступил сигнал о том, что в лесах завелась крупная стая, которая готовилась совершить нападение на людей. Мы приехали слишком поздно. Деревня пылала, превратившись в один сплошной погребальный костер. Запах горелого дерева смешивался с удушливой вонью жженого мяса и железистым запахом свежей крови. Оборотни прошлись по улицам, как газонокосилка по ромашковому полю.

Обычно эти мохнатые твари не убивали детей сразу. Они оставляли их на сладкое. В качестве десерта. Сначала они забавлялись с родителями, заставляя детей смотреть на это первобытное, кровавое безумие. Питались их липким, удушающим страхом.

Мы с Демьяном тогда ворвались в полуразрушенную, дымящуюся избу. В подполе, забившись в самый темный угол за бочками с картошкой, сидели трое ребятишек. Перемазанные в саже, с широко распахнутыми глазами, в которых плескался такой хтонический ужас, что у меня перехватило дыхание. Возраст — примерно такой же, как сейчас у этих мезинцевских отпрысков.

Они даже не плакали. Они просто тихо, на одной ноте, скулили. А наверху, на остатках деревянного пола, валялись растерзанные куски того, что когда-то было их матерью и отцом.

Едва мы успели вытащить детей из подпола, укутав их в свои куртки, как снаружи раздался вой. Нас учуяли.

На нас тогда вышло полтора десятка тварей. Пятнадцать матерых, облезлых, обезумевших от крови оборотней против двух ведарей. И трое перепуганных детей за спиной. Щадить нас никто не собирался. Но и мы никого из тварей не пощадили. Это была поистине мясорубка. Мы тогда выжили лишь чудом, залив двор кровью по щиколотку. Потом вывели детей, сдали их в заботливые руки, но… этот детский скулеж въелся мне в подкорку навсегда.

От мрачных мыслей и фантомного запаха горелой шерсти меня резко вывел болезненный тычок локтем под ребра.

Я вздрогнул и вынырнул из воспоминаний. Яромир, стоявший рядом, смотрел на меня округленными глазами и незаметно, но настойчиво кивал в сторону стола.

Я моргнул, фокусируя взгляд.

Оказывается, я настолько глубоко ушел в себя, что напрочь выпал из реальности и пропустил момент, когда в кабинете наступила тишина. Тишина, в которой Император задал мне вопрос.

— Елисей Святославович, вы меня слышите? — голос Ивана Вячеславовича был спокойным, но с легкой ноткой раздражения. Он смотрел прямо на меня.

Я прочистил горло и слегка склонил голову:

— Прошу прощения, Ваше Императорское Величество. Задумался о тяжести последствий. Не сочтите за неуважение.

— Сделаю скостку, Елисей Святославович, — сказал Государь, сцепив пальцы перед собой. — Суд чести выигран вами. Жизни, земли и судьбы рода Мезинцевых теперь принадлежат вам по праву крови и меча. Что вы, как триумфатор, намерены сделать с Константином Егоровичем и его семьей? Решайте. Ваше слово будет исполнено немедленно.