Боярский сын. Отрок (СИ) - Калинин Алексей

Глава 21

Адреналиновый шторм начал отступать. И на его место пришла свинцовая усталость. Ноги теперь казались отлитыми из свинца. Мышцы мелко и противно подрагивали, напоминая о том, что за любую магическую алхимию рано или поздно приходится платить.

Интересно, сколько на этот раз я просплю? Если скажу своим, чтобы не будили, то и целые сутки могу захватить.

Но я шел. Шел ровно, стараясь не выказывать ни капли усталости. Потому что сейчас я был живым триумфом своего Рода.

Смыть с себя кровь, пот и кварцевую пыль мне, собственно, не дали. Дворцовый этикет — штука суровая, но когда речь идет о немедленном вердикте Императора после Суда чести, на такие мелочи, как порванная рубашка или грязная морда, всем глубоко плевать.

Отец обнял меня на выходе. Шепнул, что гордится мной. Яромир успел хлопнуть по плечу так, что я едва не нырнул носом. Вот же засранец! Понимаю, что это он от переполняющих его чувств навернул, но ведь надо же рассчитывать силу удара!

— Господа бояре Ярославские, вас ожидает император, — обратился к нам седовласый подтянутый слуга в ливрее императорских цветов. — Мне поручено вас проводить.

Словно в довесок к его словам, к нам подошли двое гвардейцев. Впрочем, мы и так не собирались убегать, так что подобное усиление было ни к чему. Я хмуро взглянул на людей в чёрной броне.

— Это ради вашей безопасности, — проговорил слуга, словно прочитав мои мысли. — Бывали случаи, когда проигравшая сторона после боя не могла сдержать себя в руках.

Ну, если только ради нашей безопасности, тогда ладно. Мы вышли с Императорской Арены, погрузились в комфортабельный чёрный «УАЗ» с бронированными стенами. Поехали. Я даже успел немного подремать, пока мы добрались до Кремля. Этих двадцати минут хватило чтобы кое-как отдохнуть уставшим мышцам.

Нас снова повели по тем же бесконечным, слепящим золотом и мрамором коридорам Кремлевского дворца. Гвардейцы в глухой черной броне чеканили шаг немного позади. Мой отец шагал впереди, как глава Рода. Его спина была прямее корабельной мачты, а от фигуры так и веяло ледяным, монументальным спокойствием.

Шёл победитель! А это знатно сказывалось на походке.

Яромир двигался рядом со мной. Его глаза всё ещё лихорадочно блестели от пережитого азарта. Он то и дело бросал на меня восторженные взгляды, словно хотел прямо сейчас похлопать по плечу и заорать что-нибудь нецензурно-радостное, но давящая атмосфера дворца заставляла его держать язык за зубами.

И вот, знакомые массивные дубовые двери с двуглавыми орлами снова бесшумно распахнулись перед нами. Мы вошли в тот самый кабинет, в котором нас вызвали на Суд чести.

Декорации не изменились ни на йоту. Всё те же панели из красного дерева, всё тот же пушистый ковер, глушащий звуки шагов. Всё тот же тяжелый дубовый стол, за которым восседал Император Иван Вячеславович.

Слева и справа от него застыли сыновья, наследники престола — Ярослав и Мирослав. Принцесса Мария тоже была здесь. Когда я вошел, её взгляд метнулся ко мне, задержался на испачканной кровью Голиафа рубашке, и она едва заметно, одними кончиками губ, улыбнулась.

Значит, болела за меня…

В дальнем углу кабинета, в тени огромного книжного шкафа, сидела кучка людей. Бывший без пяти минут триумфатор, Константин Егорович Мезинцев, теперь напоминал бесформенную медузу, которую злой шторм выбросил на раскаленные камни. Его дорогой костюм помялся, галстук сбился набок, а лицо приобрело землисто-серый оттенок покойника, пролежавшего пару дней в теплом помещении. Он сидел на краешке стула, сгорбившись, обхватив голову руками, и мелко, безостановочно дрожал.

Рядом с ним, на соседнем диванчике, сбившись в кучу, сидели его жена и двое детей — мальчик лет десяти, и девочка помладше. Жена, ухоженная аристократка, сейчас представляла собой жалкое зрелище: бледная, с потекшим макияжем, она тихонько подвывала, судорожно комкая в руках мокрый от слез кружевной платок. Дети жались к матери. Они всхлипывали, размазывая слезы по щекам, то и дело испуганно косились на нас.

Признаюсь честно, где-то там, в самых глубинах моей души, шевельнулось неприятное, колючее чувство. Жалость? Ну да, она. Обычная человеческая жалость.

Смотреть на то, как ломаются судьбы женщин и детей — это всегда неприятно. Это бьет по нервам. Но мой внутренний ведарь, тот самый циничный, битый жизнью,прошагавший сквозь десятки лет кровавой бойни, тут же жестко одернул эти сопливые порывы.

«Жалеешь их? — ядовито прошептал внутренний голос. — А ты подумай, Елисей, хоть на секунду. Если бы тот перекачанный алхимией мутант раскатал тебя по Арене? Если бы твои мозги расплескались там на песке, на потеху толпе? Эта самая женщина и эти самые детишки сейчас бы радостно хлопали в ладоши. Они бы праздновали победу своего папаши, который на чужой крови мог нехило подняться. И ни одна слезинка не упала бы из их глаз по мертвому мальчишке из рода Ярославских».

Это была суровая правда. В этом мире, где магия сплетается с древними традициями, нет места слюнтяйству. Ты либо хищник, либо корм. И то, что эти дети сейчас плачут — это не моя вина. Это всецело и полностью вина их амбициозного, жадного и тупого отца, который решил поиграть в бога. Сначала начал выращивать нежить на своих складах, а потом попытался откусить кусок, которым и подавился.

Он сам сделал ставку в «русской рулетке». Он сам крутанул барабан. И пуля оказалась в патроннике. А потом сделал выстрел…

И кто в этом виноват? Кто виноват в том, что он, являясь предателем, решил подставить мой род под удар? Мы ведь хотели как лучше. Вроде бы даже сделали вид, что поняли проступок Мезинцева, а он…

— Господа Ярославские, прошу вас присесть, — проговорил Император ровным голосом.

Мой отец занял свое место. То самое кресло, в котором сидел прошлый раз. Мы с Яромиром сели рядом.

Фух, наконец-то можно вытянуть уставшие ноги. И не нужно пытаться спрятать возникшую от усталости дрожь. Под столом всё равно не видно.

В противоположном углу, в глубоком кресле, всё так же вальяжно и невозмутимо восседал князь Фрол Терентьевич Долгополый. Князь лениво, с почти научным интересом рассматривал свои безупречно отполированные ногти, словно всё происходящее в кабинете интересовало его не больше, чем прогноз погоды в Зимбабве.

Император медленно обвёл присутствующих взглядом. Холодные глаза остановились на съежившемся торговце автомобилями.

— Суд чести проигран, Константин Егорович, — проговорил император. — Исход поединка очевиден и неоспорим. Что вы намерены делать с этой ситуацией?

Мезинцев вздрогнул, словно его ударили кнутом. Он медленно, с трудом оторвал руки от лица и поднял на Императора затравленный, полный отчаяния взгляд. Его губы дрожали, он несколько раз открыл и закрыл рот, прежде чем из его горла вырвался жалкий, булькающий хрип.

— Ваше… Ваше Императорское Величество… Государь… — Мезинцев попытался встать, но ноги его не держали, и он с глухим стуком рухнул на колени. — Я… я признаю свое поражение. Я признаю свою вину. Я был ослеплен… гордыней и… и глупостью.

Он пополз на коленях чуть вперед, его голос срывался на отчаянный, жалобный фальцет.

— Я своей жизнью… только своей жизнью хотел бы искупить эту вину! Смыть своей собственной кровью те неосторожные, лживые слова, что я посмел произнести в этих стенах! Я готов понести любое наказание! Казните меня! Бросьте в тюрьму! На плаху! В Опасные земли…

Мезинцев судорожно глотал воздух, по его щекам текли слезы. Он обернулся к своей семье.

— Но я молю лишь об одном, Государь! — взвизгнул он, в отчаянии заламывая руки. — Умоляю вас всеми святыми! Не наказывайте их! Не наказывайте мою семью! Моя жена… мои малые дети… они ни в чем не виноваты! Они не знали о моих делах! Сделайте со мной всё, что будет вашей императорской воле угодно, но пощадите невинных! Оставьте им жизнь!

Слушать это было тошно. Человек, который еще вчера нанимал головорезов и решал судьбы чужих людей, сейчас ползал в ногах, как червь, выпрашивая милосердие, о котором сам никогда бы не вспомнил.