Несостоявшаяся дуэль стала самым зловещим происшествием в жизни молодого Линкольна. Он получил бесценный урок в искусстве взаимодействия с людьми. С тех пор он больше никогда не писал оскорбительных писем, никогда никого не высмеивал и почти никогда никого ни за что не критиковал.
Во время Гражданской войны Линкольну время от времени приходилось менять командующих Армией Потомака. Все назначенные им полководцы – Макклеллан, Поуп, Бернсайд, Хукер, Мид – совершали трагические ошибки, узнав о которых Линкольн в отчаянии расхаживал туда-сюда. Полстраны ожесточенно осуждало некомпетентных генералов, но Линкольн, «не питая злобы ни к кому, с милосердием для всех» сохранял спокойствие. Одна из его любимых библейских цитат была: «Не судите, да не судимы будете».
А если миссис Линкольн и другие сурово отзывались о южанах, Линкольн отвечал: «Не критикуйте их; они такие же, какими были бы и мы в сходных обстоятельствах».
Конечно, Линкольну представлялась масса случаев для того, чтобы кого-то покритиковать. Приведу всего один пример.
Геттисбергское сражение проходило в первые три дня июля 1863 года. В ночь на 4 июля генерал Ли, возглавлявший армию конфедератов, начал отступать на юг. В те дни не прекращались грозы и ливни. Добравшись с разбитой армией до Потомака, Ли увидел перед собой вздувшуюся реку, через которую невозможно было переправиться. По пятам за ними шла победоносная армия северян. Ли оказался в ловушке. Бежать он не мог, что прекрасно понимал Линкольн. Вот золотая, посланная самим небом возможность! Можно было захватить армию Ли и немедленно закончить войну. Окрыленный надеждой, Линкольн приказал генералу Миду не созывать военный совет, а сейчас же атаковать Ли. Линкольн передал свой приказ по телеграфу, а затем отправил к Миду специального курьера с требованием немедленных действий.
Что же сделал генерал Мид? Он сделал прямо противоположное тому, что ему приказывали. Он созвал военный совет, прямо нарушив приказ Линкольна. Он колебался. Он тянул время. Он посылал телеграммы, приводя всевозможные отговорки. Он откровенно отказался нападать на Ли. Наконец уровень воды понизился, и Ли с остатками своей армии переправился через Потомак.
Линкольн пришел в ярость.
«Что это значит? – в гневе спрашивал он у своего сына Роберта. – Боже правый! Что это значит? Они были в нашей власти; достаточно было протянуть руку, и они оказались бы в нашей власти! Однако никакие мои слова и действия не могли заставить армию пошевелиться. В таких условиях разбить Ли мог бы почти любой генерал. Ах, если бы я мог оказаться там… я бы сам выпорол его кнутом!»
Преисполнившись горького разочарования, Линкольн сел и написал Миду письмо. Напоминаю, в тот период жизни Линкольн был крайне консервативным и сдержанным в выражениях. Поэтому письмо 1863 года равносильно горчайшему упреку.
«Дорогой генерал!
Судя по всему, вы не представляете всей величины несчастья, связанного с побегом Ли. Он был в нашей власти, и его захват, вместе с другими нашими последними успехами, знаменовал бы собою конец войны. Теперь же война будет продолжаться без конца. Если вы не могли беспрепятственно напасть на Ли в прошлый понедельник, что вы противопоставите ему на другом берегу реки, куда сможете взять с собой очень немногих – не более двух третей тех сил, которые тогда были под вашим началом? Было бы неразумно ожидать, что вы одержите победу, и я ее не ожидаю. Вы упустили прекрасную возможность, чем я крайне огорчен».
Как по-вашему, как поступил Мид, прочитав письмо?
Мид не видел письма, Линкольн его не отправлял. Письмо нашли в бумагах президента после его смерти.
По-моему – учтите, это всего лишь догадка, – написав письмо, Линкольн посмотрел в окно и сказал себе: «Минуточку. Наверное, ни к чему так спешить. Мне легко сидеть здесь, в тишине Белого дома, и приказывать Миду идти в атаку; но, если бы я был в Геттисберге и если бы видел столько же крови, сколько видел Мид за последнюю неделю, и если бы мои уши слышали крики и стоны раненых и умирающих, может быть, я бы тоже не рвался в бой. Обладай я нерешительным характером Мида, может быть, я поступил бы так же, как он. Во всяком случае, теперь это дело прошлое. Если я отправлю письмо, я облегчу душу, но Мид начнет оправдываться. Возможно, в ответ он осудит меня. Возможно, возникшие тяжелые чувства повлияют на его дальнейшую службу и даже вынудят его уйти из армии».
Повторяю, Линкольн не стал отправлять письмо, потому что на горьком опыте усвоил, что резкая критика и отповеди почти неизменно оканчиваются ничем.
Теодор Рузвельт говорил: когда он, будучи президентом, сталкивался с трудной проблемой, он имел обыкновение смотреть на большой портрет Линкольна, висевший над его столом в Белом доме, и спрашивать себя: «Что бы сделал Линкольн на моем месте? Как бы он справился с проблемой?»
В следующий раз, когда вам захочется сделать кому-то замечание или выговор, достаньте из кармана пятидолларовую купюру, посмотрите на портрет Линкольна и спросите: «Как бы справился с проблемой Линкольн?»
Марк Твен время от времени выходил из себя и писал письма, от которых буквально дымилась бумага. Например, однажды он написал человеку, вызвавшему его гнев: «Вам недостает только разрешения на погребение. Стоит вам только слово сказать, и я позабочусь о том, чтобы вы его получили». В другом случае он писал редактору о попытках корректора «улучшить его орфографию и пунктуацию». Он приказал: «Отныне печатайте текст по моей рукописи и позаботьтесь о том, чтобы корректор оставил свои предложения в болоте его разлагающегося мозга».
После написания таких ядовитых писем Марку Твену становилось легче. Письма позволяли ему выпустить пар, а адресатам не причиняли серьезного ущерба, потому что жена писателя тайно доставала их из почты. До адресатов они не доходили.
Знаете ли вы людей, которых вы хотели бы изменить, привести в порядок и усовершенствовать? Отлично! Прекрасно. Я только за! Но почему не начать с себя? С чисто эгоистической точки зрения, это куда выгоднее, чем пытаться усовершенствовать других; к тому же самосовершенствование гораздо безопаснее. «Не жалуйся на снег на соседской крыше, – говорил Конфуций, – если порог твоего дома нечист».
Когда я был еще молод и очень хотел произвести на других впечатление, я написал дурацкое письмо Ричарду Хардингу Дэвису, писателю, который когда-то был огромной величиной на литературном небосклоне Америки. Я готовил журнальную статью о писателях и попросил Дэвиса рассказать о его методах работы. За несколько недель до того я получил от кого-то письмо с пометкой внизу: «Продиктовано, но не вычитано». Пометка мне очень понравилась. Мне показалось, что писатель наверняка очень крупная фигура, занятой и важный человек. Я был совсем не занят, но мне хотелось произвести впечатление на Ричарда Хардинга Дэвиса, поэтому я закончил свое короткое послание словами: «Продиктовано, но не вычитано».
Он не потрудился ответить на то письмо. Он просто вернул мне его, приписав внизу: «Ваши дурные манеры превосходят лишь ваши дурные манеры». Верно, я совершил оплошность и, наверное, заслужил его выговор. Но поскольку я человек, выговор меня обидел. Я так сильно обиделся, что десять лет спустя, прочитав о смерти Ричарда Хардинга Дэвиса, думал об одном: мне стыдно признаваться в том, какую боль он мне причинил.
Если вам хочется вызвать у кого-то обиду, которая будет терзать человека много лет до самой смерти, позвольте себе немного едкой критики в его адрес – и не важно, насколько мы уверены в ее оправданности.
Поскольку мы имеем дело с людьми, не стоит забывать, что логичность – не их основное качество. Мы имеем дело с созданиями эмоциональными, наполненными предрассудками, которыми движут гордыня и тщеславие.
Ожесточенная критика заставила чувствительного Томаса Харди, одного из лучших романистов, обогативших английскую литературу, навсегда оставить писательский труд. Критика довела английского поэта Томаса Чаттертона до самоубийства.
