Вот и звуки леса. Как заказывала, Кадьяк.
Пора уносить ноги!
Подскочив, поднимаю подол тяжёлого платья и бегу. Сначала к избушке, но дверь заперта. Как бы сильно я её ни колотила, она не открывается. Даже не скрипит.
Плюнув на эту шайтан-избушку, разворачиваюсь и бегу в чащобу лесную. Ноги, закованные в ботильоны, вязнут в снегу. Я уже перестаю чувствовать конечности. Даже холода больше не чувствую. Лишь бы сбежать подальше. Лишь бы укрыться.
Звуки звериной борьбы стихают. Кто-то из них победил. Остановившись у одного раскидистого дерева, сгибаюсь и надрывно дышу. Очередной рёв заставляет замереть испуганной пичужкой. В новом рёве дикого зверя чудится некое предупреждение. Мне почему-то очень жалко волка. Кажется, именно он не выстоял против хозяина леса.
Разворачиваюсь и дрожу. Медведь идёт за мной. Громко сопит и смотрит с тихой яростью. Ну точно мной закусит.
Косолапый в один прыжок добирается до меня. Не успеваю отпрыгнуть, он хватает меня в лапы и, перекинув через плечо, на двух ногах несёт обратно.
Меня окутывает тепло, и вместо того чтобы отбиваться и сбежать, я растекаюсь на могучем плече. Щекой прижимаюсь к мохнатой печке и прикрываю глаза.
— Какой-то неправильный зверь, — бормочу себе под нос, зарываясь окоченевшими пальцами в шерсть на спине медведя.
Глава 5.
Косолапый возвращает меня опять к этой избушке дурацкой. Толкает дверь, и та с лёгкостью открывается. Согнувшись в три погибели, заносит меня и, свернув в комнату, кладёт на шкуру.
— Хорошо, что не к свинье разлагающейся, — нервно выдаю я, подтягиваясь на локтях и отодвигаясь от зверя.
Медведь голову набок склоняет, смотрит в упор. Изучающе, препарирующе.
— Ты меня понимаешь? Ты разумный? — дёргаюсь, ощущая за спиной деревянную стенку, и закусываю губу. Дальше пятиться некуда.
Зверь ничего не отвечает, но скалится. И, схватив лапами за лодыжки, дёргает обратно на середину лежбища. Вскрикнув, вскидываю руки вперёд. А косолапый, запрыгнув на каменное лежбище, подбирается ко мне. Опять нюхает. Медленно и основательно. Горячим воздухом щекочет оголённые плечи и ключицы. Лишний раз не двигаюсь, тихонечко дышу и обдумываю своё дурацкое посмертие.
Меж тем нос косолапого утыкается прямо в промежность.
— Эй! — дёргаюсь я и отпихиваю захватчики ногами. — Понюхали и хватит.
Медведь грозно рычит и острыми как бритва когтями впивается в меховой подол. Миг — и меня оголяют прямо до талии, вырвав с корнем всю нижнюю часть платья. На мне остаётся только кружевной корсет и колготки телесного цвета.
— Изверг! — верещу я, брыкаясь, пихаюсь и всячески пытаюсь вырваться из лап захватчика.
Зверь приходит в ярость. Он разрывает на мелкие лоскутки материю. И начинает крушить комнату. Громким рёвом оглашая всю окрестность недовольством. Кое-как выбравшись, отбегаю подальше и забиваюсь в угол, пока медведь уничтожает всё на своём пути. Каменное ложе раскалывается надвое от силы его удара. Окна разбиваются вдребезги. Даже стены не выдерживают его бешенства, трещат и осыпаются.
Уничтожив всё, что плохо лежит, косолапый уходит в другую комнату и продолжает крушить всё там. Разбив и разрушив почти всю скудную мебель, зверь вырывает с корнем дверь и уходит в лес. Я не решаюсь его окликнуть. Просто обнимаю коленки и сижу в своём уголке ещё очень долго.
Хочется отключиться и прогнать весь этот кошмарный сон другим сном с радугой и единорогами. Я ведь всего лишь хотела полететь на тропический остров. Позагорать напоследок. Выпить пина коладу. А не вот это всё! Мне холодно. Очень холодно. Я практически голая. Зимой. Ночью. В полуразрушенной хижине медведя-фетишиста.
Говорят, замёрзшие люди умирают тихо, просто засыпают и не просыпаются. А что делать, если я уже во сне? В холодном сне! Бороться и проснуться?!
Собрав остатки сил, отталкиваюсь от стены и ползу к валяющейся шкуре. Её он только надвое разорвал. Как раз под мой размерчик. Кутаюсь в неё и кое-как поднимаюсь на ноги. Я плохо контролирую собственное тело. Оно не просто дрожит, а уже трясётся и судорогой сводит.
Медленно иду в прихожую и заглядываю во вторую комнату. Кабана нет. И слава богу. Вокруг одни щепки от стола. Выглядываю на улицу. Тихо, как в лесу. Хотя постойте, я же в лесу. Какая ирония.
Остаться в разрушенной избе или уйти в чащобу лесную? Какие шансы на выживание? Здесь — окоченею окончательно. В лесу тоже окоченею или меня съедят дикие звери. Волки, например?
Кстати о волках. Тут где-то должна быть мёртвая туша зверя. Они ведь дрались.
Укутавшись сильнее в шкуру, выхожу на улицу и осматриваюсь. Волка нет. Может, выжил? Или его, как и свинью, забрал косолапый?
Возвращаюсь в дом. Двухминутная прогулка показала, что лучше переждать до утра. В помещении пусть и холодно, но ледяной ветер не продувает до костей. Эта ночь ведь должна когда-нибудь закончиться?
Подхватив по дороге вторую половину шкуры, добираюсь до своего уголка. Там не так сильно дует. Кутаюсь полностью, словно в кокон. От шкуры, к слову, пахнет довольно приятно. Сосновыми шишками и ёлкой.
Улыбаюсь сама себе. Мне просто наконец-то тепло и спокойно. Закрываю глаза. Кажется, всего на минуту, но когда открываю, надо мной опять возвышается медведь.
— Явился! — с глухим карканьем возмущённо выдаю я. — Если не принёс новой одежды, вали обратно.
Шерстяной недоумённо вытягивает морду и, ворчливо рыкнув, уходит. Всё. Прогнали глюки, можно дальше спать.
Ненадолго. Тишину разрывает мужское стенание. Вяло трепыхнувшись, открываю один глаз. Медведь затаскивает в дом того конферансье. Правда, видок у него потрёпанный. Серый тулуп изорван, кое-где виднеются глубокие раны. Зверь швыряет бедолагу на пол прямо возле моего убежища и грозно рычит, аж слюни во все стороны брызжут.
— Я не знал! — верещит этот недобитый. — Мы всё исправим!
Хихикнув, подбираю ножки к груди, чем привлекаю внимание двоих. Медведь грозно так рычит в мою сторону. Мол, не мешай, женщина, разбираться.
— Прости, продолжай. И от меня пару раз всеки. За то, что отправил вместо курорта в юшкино-кукушкино, — примирительно хриплю, отползая подальше.
— Ты дура? — спрашивает конферансье.
— Сам такой, — обижаюсь я, насупившись.
Медведь его за лодыжку перехватывает и швыряет в единственную уцелевшую стену. Вскрикнув, прижимаю ладони ко рту. Мужчина стекает по стеночке, но живой и совершенно невредимый, правда шатаясь, встаёт на ноги.
— Не гневайся, великий князь! Братья Оками забрали ещё четверых девиц, — выставив вперёд руки, тараторит недоделанный шоумен. Бросает на меня злобный взгляд и приказывает: — Вставай и иди за мной.
Медведь, грозно взрыкнув, закрывает меня.
— Хорошо. Она останется с тобой. А я схожу за девственницами, — примирительно соглашается мужчина. И опять косолапый рычит, лапой сносит бедолагу.
— Так ты поэтому своё жилище разрушил? — возмущённо вскакиваю и упираю руки в боки. — Мясо девственницы захотел, шерстяной извращенец!
Зверь разворачивается ко мне и грозно так предупреждающе рычит.
— Не рычи. Ешь что дают и не вороти нос!
Медведь обалдело плюхается на мохнатую задницу и, склонив голову набок, таращится на меня как на восьмое чудо света.
Пока зверь прибывает в шоке от наглой еды на ножках, мужчина водит руками по воздуху. И между его пальцев появляется жёлтое свечение. Он будто что-то ажурное плетёт. Я даже про зверя забываю и обалдело смотрю на свет. Что-то новенькое в глюках.
Доделав своё вуду, мужчина победно вскидывает руки с причудливой сетью над головой и набрасывает на косолапого.
— Берегись! — дёргаюсь вперёд, прямо на бурого.
Медведь с рыком отскакивает, сеть задевает лишь его лапу и разрывает прямо до мяса. Мужчина, мелко дрожа, пятится и бежит сверкая пятками. Зверь приходит в ярость, опять громко ревёт и, выпрыгивая через окно, уносится в темень вслед за мужиком.
