Плохое решение
Как обычно, решение, казавшееся поначалу самым хорошим, оказалось плохим.
Адаписовые приматы в начале эоцена дали вторую радиацию приматов: около пяти семейств и десятки родов и видов – и это только известные нам!
Адаписы были достаточно разнообразны, но общий принцип их развития очевиден: они стали расти. Увеличение размера – хорошая стратегия для избавления от внимания злыдней. Маленький хищник, скорее всего, не полезет на большую добычу. В первом приближении такой эволюционный ход работает. Другое дело, что чуть позже хищник тоже подрастает или становится более ловким и злобным. А увеличиваться до бесконечности не получится – сила тяжести не позволит. И уж подавно трудно увеличиваться, живя на деревьях. Потому-то решение адаписовых дало такой прекрасный эффект поначалу и завершилось столь печально через десяток-другой миллионов лет.
Кроме уже помянутого палеоценового петролемура, адаписовые известны с начала эоцена, причём сразу в нескольких довольно отличающихся вариантах.
Самые примитивные адаписовые из подсемейства церкамониин обнаружены в раннем эоцене Франции. Это донрусселлии Donrussellia; в частности, они сохранили ещё все четыре премоляра. Среди них D. provincialis весила от 40 до 70–150 г, а D. magna – уже 730 г. Они были преимущественно насекомоядны, но могли есть и фрукты. Впрочем, среди их родственников были и специализированные насекомоядные анхомомисы Anchomomys, к середине эпохи появились выраженно фруктоядные протоадаписы Protoadapis, а к концу – и вовсе листоядные афрамониусы Aframonius dieides.
Adapis
На заре эоцена – 53 миллиона лет назад – в Индии жили другие очень примитивные адаписовые – азиадапины. Маркгодинотиус Marcgodinotius indicus, азиадаписы Asiadapis cambayensis и A. tapiensis, а также их хуже известные родственники весили от 130 до 270 грамм. Мелкий маркгодинотиус, судя по зубам, предпочитал смолу, тогда как более крупные азиадаписы – фрукты.
Чуть более поздний тунисский джебелемур Djebelemur martinezi был ещё очень маленьким зверьком – всего грамм сто весом, с современного мышиного лемура. Судя по стёртости его зубов, он питался насекомыми. Из всех адаписовых он максимально подходит на роль предка нынешних галаго – бешеных чебурашек, прыгающих по зарослям в саваннах и лесах Африки.
Тогда же по соседству – в Египте и Алжире – азибиус Azibius trerki был в полтора раза тяжелее, но столь же древесен. Судя по большим глазницам, он был ночным зверьком, а питательные отверстия на челюстях указывают на развитие вибрисс: короткой усатой мордочкой азибиус был похож на мышиных лемуров, да и двигался как они, о чём мы знаем по строению его таранной кости.
В Северной Америке развивались свои эволюционные линии адаписовых: из ранних кантиусов Cantius возникли пеликодусы Pelycodus, а из них – нотарктусы Notharctus и смилодектесы Smilodectes. Все эти зверушки – вместе с их богатой роднёй – были весьма прыгучими. Их кисти и стопы были хватательными, с ногтями на пальцах. Лишь второй палец стопы кончался груминговым когтем для расчёсывания шерсти, как у современных лемуров. Любопытно, что на стопе большой палец противопоставлялся прочим, а на кисти большой и указательный противопоставлялись трём остальным.
Уже в самом раннем эоцене кантиусы отъелись и последовательно увеличивались: Cantius ralstoni – от 750 г до 1,3–1,8 кг, его потомок C. mckennai – от 960 г до 1,9 кг, C. trigonodus – до 2 кг, C. abditus – от 2 до 3 кг, а C. simonsi – аж до 4,3 кг. Довольно быстро кантиусы выросли в более основательных пеликодусов Pelycodus jarrovii и ещё более крупных P. danielsae. К середине эоцена потомки пеликодусов нотарктусы Notharctus имели длину тела без учёта хвоста 40 см. Первый в их ряду N. robinsoni весил около 2,9 кг, после N. tenebrosus – от 2 до 4 кг, N. pugnax – от 3,5 до 5 кг, а самый поздний N. robustior – от 4,4 до 7,2 кг. Параллельно развивалась линия смилодектесов Smilodectes mcgrewi – около 1 кг, потомки коих S. gracilis отъелись от 1 до 2 килограммов.
Но размеры, конечно, не главное, это лишь показатель других изменений. Если кантиусы были фруктоядными, то подросшие нотарктусы и смилодектесы могли себе позволить быть листоядными. Секрет в том, что маленькому примату трудно быть листоядным, так как листья очень непитательны. Чтобы жить за счёт листьев, хорошо бы иметь большой желудок или длинный кишечник, а в маленьком существе они просто не помещаются. Можно ещё быть холоднокровным, как черепахи, чтобы тянуть на малых оборотах, или, напротив, иметь ядрёный обмен веществ, как у птиц, чтобы быстро переваривать много растений, или развить мощный жевательный аппарат с постояннорастущими зубами и хитрой жевательной мускулатурой, как у грызунов, чтобы за счёт измельчения листьев и сухих семян эффективно их переваривать. Но приматы не обрели ничего из этого, оставалось тупо увеличиваться. А величина исходно была реакцией на появление хищников.
Кстати, большой размер заодно позволил перейти в дневной образ жизни, что добавляло безопасности, так как хищники – и виверроподобные вульпавусы, и совы – охотились по ночам. Маленький зверёк даже в эоценовом жарком климате ночью успевает остыть. Чтобы не замерзнуть, ему надо есть. Кстати, заодно он наверняка будет насекомоядным, так как насекомые – это чистый жир (между прочим, в Монголии выражение «чистый жир» означает всё хорошее, а монголы знают толк в жире!). Ещё можно искать сахаристые и особо калорийные фрукты, смолу и нектар, в богатых палеоцене и эоцене такая диета была вполне возможна, но всё же насекомые будут у мелких зверьков на первом месте. Неспроста насекомоядными были почти все млекопитающие весь мезозой, ещё с триасового периода (кроме многобугорчатых, которые как раз развили хитрую грызуще-режущую зубную систему).
Есть даже эмпирически найденная величина, достаточно надёжно отграничивающая мелких ночных насекомоядных от больших дневных листоядных, – полкило, 500 грамм – «граница Кая». На эоценовых адаписовых эта граница работает отлично.
Жили подобные животные и в Европе. Самый известный и изученный из них – позднеэоценовый адапис Adapis parisiensis. Благодаря обилию останков мы знаем, что самки весили примерно 1,6 кг, а самцы – 2,4 кг, по размерам клыков разница самок и самцов вырисовывается примерно такого же уровня. Такой половой диморфизм не самый великий из возможных, но для полуобезьян, тем более древних, вполне внушительный. Он указывает на достаточно развитое социальное поведение. Это при том, что адаписы имели мозгов 8–9 см3. Для сравнения, у средней современной кошки мозгов 25–30 граммов (плотность мозга почти равна единице, так что кубические сантиметры и граммы – почти одно и то же). Как и североамериканские нотарктусы и смилодектесы, адаписы были дневными, древесными и листоядными. Парижский адапис был не самым большим европейским эоценовым приматом: адапис Adapis sudrei достигал 1,7–2,7 кг, лептадапис Leptadapis magnus – уже 5,6–6,5 кг, магнадапис Magnadapis quercyi – целых 6,9 кг, а M. intermedius – ажно 11,5 кг.
Нет предела совершенству, потомки адаписовых – лемуры – могут быть весьма внушительными: современные короткохвостые индри Indri indri весят 6,5–9,5 кг, а недавно истреблённые гигантские мадагаскарские лемуры вроде археоиндриса Archaeoindris fontoynonti и мегаладаписа Megaladapis edwardsi доросли и вовсе до 150–200 кг. Но на Мадагаскаре почти нет хищников, лемурам опасна только фосса. На просторах же Евразии и Северной Америки плотоядным тоже никто не запрещал расти. Более того, параллельно приматам, очевидно, развивались многие прочие звери, в том числе копытные, которые, будучи наземными, а не древесными, могли утяжеляться куда больше. А раз есть большая добыча, появятся большие мясоеды. Тут-то адаписовые и не сдюжили. Всё же их руки-ноги и мозги были ещё очень примитивными, а сочетание тяжёлости и кривоногости до добра ещё никого не доводило. Масса мешала прыгать, зато привлекала тех, кто видел в ней аппетитность.
