Она возвращается, ворча на горничную. Та и медлительная, и ленивая, и вообще заставила леди ждать.
Моих сил хватает выпить только полкружки чаю. Я заваливаюсь на бок.
И наступает утро.
Я спросонья очень сильно пугаюсь. Обстановка незнакомая. По комнате шаркает какая-то старушка в черном.
– Мамочки! – вскрикиваю.
– Детонька, ты что? Маменька снилась? Переживаешь еще, дитятко.
Блин, так это не сон? Или сон, но очень длинный. Кошмар какой-то!
– Угу, – киваю.
Мозг резко выплыл из сонного тумана и вовремя напомнил – мы молчаливая лань. Кроткая и трепетная. Глазки в пол. Хотя бы пока не доедем. А то точно не доедем.
Кучер у нас рослая детина бандитской наружности. Он одной рукой пришибет и меня, и Нэнни. Разом.
– Цветочек ты мой, – Нэнни садится на кровать. Обнимает меня, прижимает к груди. – Красавица нежная, а такая жестокая судьба. Надо как-то твой брак расторгнуть.
Ага, овдоветь.
– А как? – спрашиваю со вздохом.
– Королю прошение напишем.
Но в ее голосе уверенность напускная. Нэнни гладит меня по голове, по спине. Жалеет.
– Давай, милая, умываться и завтракать. Наш надзиратель уже приходил, велел поторапливаться.
Тело моментально напомнило о вчерашней поездке.
– Не хочу-у, – не удержала я стона.
– Надо, детонька. Вставай.
Как я вставала – разговор отдельный. Как будто в одну лопату перекопала всю свою дачу. От мысли о карете моментально накатила тошнота.
Но, к моему удивлению, кучер сегодня не гнал лошадей. Нас вот только загнал в карету чуть ли не пинками. А лошадей, кажется, берег.
У меня даже получалось смотреть в окно. Пейзажи открывались красивые. Никаких проводов на горизонте и мусора по обочинам. Душа радовалась отсутствию пластиковых пакетов и разнокалиберных бутылок.
К обеду докатили до следующего постоялого двора. Меньше и скромнее предыдущего. И наш отдых зависит от того, когда отдохнут лошади.
– Завтра к вечеру доедем, – с мрачным видом сообщает кучер, когда останавливаемся на ночь. – Наконец-то я от вас избавлюсь.
– Тьфу, разбойник! – зло произносит Нэнни. – Никакого почтения! Идем, детонька, отдохнем.
Комната практически такая же, как и до этого. Умывальня еще скромнее. А я хочу в душ. И переодеться. И вообще, хочу надеть свой любимый спортивный костюм.
А ехать еще завтра целый день.
Мое, точнее, тело Эмилии протестует против этого болью в каждой мышце и косточке. Я со стоном встаю, хожу, ложусь. Мечтаю о горячей ванне и массаже. Но из доступного – тазик с едва теплой водой.
Этот Лампи, прихватив все денежки, зажал даже несколько монет на оплату приличных комнат. Уверена, еще и приказал специально останавливаться где похуже.
На ужин кое-как запихиваю в себя что-то, не ощущая вкуса. И опять срубаюсь. Я привыкла ездить за рулем на дальние расстояния. Но это совсем другое.
Утром едва не рыдаю, так не хочу садиться в эту проклятую карету!
Сейчас бы мне этот Лами попался под руку, услышал бы много интересного о себе. И выхватил бы лютиков! Но подлеца не видно, зато кучер зло зыркает, недовольный задержкой.
– Поедем без остановок, недалеко осталось.
Он даже не собирается помочь нам сесть. А я все никак не разберусь с кучей юбок, поэтому залезть и вылезти – настоящий квест.
Чем дальше едем, тем суровее становится природа. Этой ночью было ощутимо холоднее.
– Нордвейн, – вздыхает Нэнни.
– Где? – спрашиваю. Понятия не имею, что это такое.
– Да вон же, столбы проехали, – Нэнни высовывает руку в окно.
Точно, я заметила на обочине высокий каменный обелиск. Получается, это приграничный столб?
– Хотя тебе откуда знать, – Нэнни выглядывает на улицу. – Ты здесь никогда не была. А мне в страшном сне не снилось, что я сюда возвращаюсь.
Глава 4
Смотрю в окно. Пейзажи чем-то напоминают Карелию. Наверное, седыми камнями среди мелкой зелени. Вдалеке виднеются горды.
Вчера вечером я их приняла просто за темный горизонт. Здесь нет никакого освещения в темное время, кроме ламп на постоялых дворах. Ночи черные, луны я не заметила. И тишина. На километры единственный источник шума – это наша карета.
Но красиво. Такая суровая северная красота. Зелень травы и седину камней разбавляют яркие пятна мелких кустиков. Я пытаюсь понять, что это может быть. Похоже на вереск. Еще яркими пятнышками кажутся какие-то желтые цветочки.
– А люди здесь вообще есть?
Я стараюсь, чтобы вопрос звучал не совсем как вопрос. А как впечатление. Я же вроде как должна что-то знать. Чему-то же Эмилию учили?
– Есть. Но мало. Климат здесь отвратительный, – Нэнни кривится. – Тебе, детонька, представить сложно, как это – снег в середине весны. Да и летом не всяким вечером без кофты выйти можно. Озер полно, а вода в них ледяная. Ох, бедные мои старые кости. У батюшки твоего такое роскошное имение на юге, ну почему нас туда не отправили?
Да ясно почему. Муженек сам туда кататься будет. И вот ставлю весь свой опыт – точно не один. Сто процентов изменял, а сейчас вообще во все тяжкие пустится. Думаю, любовница, и не одна, у него есть. И я буду полная дура, если сразу не притащил ее в дом.
Ух, какая меня мгновенно злость берет! Больная тема. Обидно за бедняжку Эмилию, прям хоть назад возвращайся!
– Сам ездить будет, – подтверждает мои мысли Нэнни. – Купаться в море. Оно теплое такое, и соленое. Очень моим ногам полезное. И тебе для поддержания нервного здоровья тоже полезно было б. Гуляли бы с тобой по набережной. В белом. Под кружевными зонтиками.
Красивая картинка рисуется. Я люблю море. И на острова летала. Зимой, когда на даче не сезон.
– Да чтоб он шею свернул, – вздыхает Нэнни. – Прикрой окошко, дует мне холодом.
Нехотя закрываю стекло. Окно здесь закрывается как форточка в старых окнах. И сразу становится пыльно и душно. Лучше вдыхать бодрящий воздух.
– Губитель этот, – это она про кучера, – не захотел грелку взять. – Подлец и мерзавец. Весь в хозяина.
– Нэнни, смотри, озеро блестит, – пытаюсь отвлечь старушку от грустных мыслей.
Я пару раз ездила в Карелию. Ну вот реально такая же красотища. Валуны огромные, покрытые мхами и лишайниками. Озера и ручейки. И сейчас ощущение, что я там.
– Ну, пока молодая, можно и этим наслаждаться, – ворчит Нэнни. – А я не думала, что здесь свою жизнь закончу. Уже почти ведь переехала на юг. Там где-то впереди скоро деревенька покажется.
Нэнни оказалась права. Но сперва на дороге встретили телегу, груженную невероятной высоты стогом сена. А тянул ее лохматый як с рогами буйвола. Поразительного размера и лохматости зверюга степенно топала по каменной дороге. Меланхолично так, как будто дзен познала.
– Посторонись! – закричал наш кучер. – Не видишь, что ли, что карета едет?
– А как он посторонится? – недоумеваю я.
– А наше какое дело? – фыркает Нэнни. – Яроги. Не люблю этих зверюг. Вонючие и вредные.
– А мне кажется, очень милые, – встаю на защиту животины.
Ну правда прелестный бычок. Огромный такой, лохматый. Рога во-от такенные. А что вонючий... Так и мы на третий день пути не розами пахнем.
– Убирай телегу! – кричит кучер.
– По обочине ехай, – басит мужик. – Че командуешь? Мой ярог твоих кляч одним махом сметет.
Это да. Зверюга мощная. И наш кучер, совершенно не стесняясь в выражениях, всё высказывает мужику. Но на обочину съезжает.
– Ох! Ах! Ой! – Нэнни пытается удержаться на сиденье.
Я раскорячиваюсь, упираюсь в сиденье напротив ногами, чтобы меня не болтало по карете. Нэнни тоже шлет на голову мужика проклятья.
– Совсем уже разболтались! Да разве так можно? Не приветствовал почтительно леди!
Могу себе представить, в каких выражениях он бы меня поприветствовал. Но я бы тоже ту ледю, заставившую съехать на обочину на настолько груженой телеге, приветствовала бы в выражениях и похлеще. Да если эта копна развалится, ее обратно грузить три дня придется. В общем, я на стороне мужика.
