Лес редеет. Я выхожу на открытый склон — и в тот же миг понимаю, что зря. Внизу, у кромки деревьев, темнеют всадники. Трое. Один поворачивает голову в мою сторону и что-то кричит остальным.
Меня заметили.
Я бегу.
Не потому что верю, будто убегу. Бежать некуда, склон голый, впереди обрыв. Просто тело, только что отказывавшееся идти, вдруг вспоминает, как это — бежать от смерти.
Всадники берут меня в клещи легко, играючи. Один заходит слева, отсекая от леса. Двое в лоб. Я мечусь, оскальзываюсь на мёрзлой траве, падаю, встаю, снова падаю. Круг сжимается.
— Тихо, тихо, красавица. — Передний спрыгивает с коня и разводит руки, будто ловит норовистую кобылу. — Набегалась? Пойдём. Хозяин заждался.
Я отступаю.
За спиной край. Камни под пятками, а дальше пустота и ветер, тянущий снизу. Троих мне не одолеть. Не в этом теле, не сейчас.
Думай, Виенна.
Пальцы сами сжимают в кулаке прут, а другой рукой я скребу мёрзлую землю: крошка, песок, ледяная пыль. Когда передний делает шаг и тянет ко мне руку, я швыряю всё это ему в лицо.
Он с руганью отшатывается, трёт глаза. Я бросаюсь в узкую щель между ним и вторым — и почти проскальзываю.
Почти.
Чужая рука перехватывает меня за косу и дёргает назад так, что перед глазами вспыхивают искры.
— Ах ты дрянь, — шипит второй, наматывая косу на кулак. — А ну стой.
Всё.
Дальше только Вэйран.
И в этот миг небо над нами темнеет.
Не туча. Тень — огромная, стремительная, накрывшая разом весь склон. Вместе с ней бьёт вниз порыв ледяного ветра, такой, что кони с визгом шарахаются и оседают на задние ноги.
Хватка на моей косе разжимается. Всадник вскидывает голову, и я вижу, как его самоуверенное лицо белеет.
Я тоже поднимаю глаза.
С неба, заслоняя гаснущий закат, широко раскинув крылья, на нас падает дракон.
Глава 6. Лёд
Глава 6. Лёд
Дракон бьёт крыльями раз, второй — и садится между мной и всадниками. Земля вздрагивает. Меня отбрасывает назад, к самому краю; я падаю на четвереньки, впиваясь пальцами в мёрзлую крошку, чтобы не съехать вниз.
Он огромен. Чешуя тёмно-серая, дымчатая, с холодным стальным отливом; там, где на неё ложится последний свет заката, она не блестит, а будто гасит его. Крылья складываются с сухим шелестом. Голова поворачивается — медленно, без спешки, — и я вижу глаз. Светлый, почти белый, с узким вертикальным зрачком.
Ни рыка, ни огня. Он просто смотрит на людей Вэйрана, и от этого взгляда те пятятся, а кони под ними рвут поводья и мотают головами. Потом воздух вокруг него дрожит, стягивается — и там, где стоял дракон, на склоне уже стоит человек.
Высокий. В тёмном плаще с серебряной пряжкой на плече. Светлые волосы гладко зачёсаны назад, лицо резкое, будто вырезанное из белого камня — и такое же неподвижное. Он оправляет манжету, спокойно и аккуратно, будто только что вышел не из полёта, а из гостиной.
— Кто, — ровно спрашивает он, не повышая голоса, — разрешил вам травить женщину на моих землях?
Тот, что держал меня за косу, откашливается.
— Ваша светлость… тут ошибка вышла. Это беглая. Собственность лорда Вэйрана из Даргена. Мы при исполнении, забираем её домой.
— Собственность, — повторяет незнакомец.
Он произносит это слово так, будто пробует его на вкус и находит несвежим.
— Она сбежала из Обители, — торопится второй. — С-под венца, ваша светлость. Задаток уплачен, бумаги скреплены. Мы в своём праве.
Незнакомец переводит взгляд на меня.
Я всё ещё стою на коленях у обрыва: в разодранной рясе, босая, с разбитыми ладонями, с коркой льда на подоле. Волосы вылезли из косы и налипли на лицо. Я знаю, как выгляжу. И всё же я поднимаюсь.
Ноги дрожат. Я выпрямляюсь и держу спину прямо. Он смотрит на меня несколько долгих секунд. Ни жалости, ни любопытства. Так осматривают повреждённую вещь, прикидывая, чинить или выбросить.
— Имя, — говорит он.
— Виенна Ливен. — Голос садится, и я откашливаюсь. — Дочь Огюста Ливена, камнереза.
— Ты бежала.
— Да.
— Почему?
Я могла бы сказать: потому что меня продали. Потому что три недели меня морили голодом, чтобы я стала кроткой. Потому что за дверью, к которой меня перевели, женщины «отходят к покою».
Но перед человеком, который решает мою судьбу, слёзная жалоба весит меньше, чем прямой ответ.
— Потому что живой я туда не вернусь, — говорю я.
Что-то в его лице неуловимо меняется. Едва-едва.
— Ваша светлость, — снова встревает старший, уже наглее. — При всём почтении, это дело лорда Вэйрана. Он вам не простит, если…
Договорить он не успевает.
Воздух вокруг нас леденеет. Не образно — по-настоящему: иней вспыхивает на траве, на камнях, на сбруе коней, и мёрзлая крошка под моими босыми ногами схватывается коркой. Дыхание вырывается белым облаком. Незнакомец не двинулся с места, не поднял руки, не сказал ни слова — он просто перестал сдерживаться.
Кони приседают. Люди Вэйрана валятся на колени.
— Скажете лорду Вэйрану, — тихо произносит незнакомец, — что леди Виенна Ливен под моей рукой. Если он желает обсуждать бумаги — пусть приезжает и обсуждает со мной. Ко мне. Лично.
— К-кому передать, ваша светлость? — сипит старший.
Тот наконец удостаивает его взглядом.
— Ксаэну. Герцогу Ксаэну д'Аргаллу.
Люди Вэйрана белеют. Один торопливо крестится, как от нечистого.
Они уезжают.
Я слышу удаляющийся стук копыт и стою, обхватив себя руками, потому что дрожь бьёт уже так, что не унять. Мороз, две ночи в снегу, ручей — тело наконец предъявляет счёт.
Герцог Ксаэн д'Аргалл разглядывает меня. Не приближается.
— Ты не сказала мне «спасибо», — замечает он.
— Не сказала, — соглашаюсь я, стуча зубами. — Потому что ещё не знаю, за что благодарить.
Бровь у него чуть приподнимается.
— Поясни.
— Вы прогнали людей, которые везли меня к Вэйрану. — Я поднимаю на него глаза. — И объявили, что я под вашей рукой. Я по-прежнему чужая вещь, ваша светлость. Просто у меня, кажется, сменился хозяин.
Наступает тишина.
Он молчит долго — достаточно, чтобы я успела десять раз пожалеть о сказанном. Босая беглянка на краю обрыва дерзит герцогу-дракону, которому ничего не стоит уронить её вниз и забыть.
Но он не сердится. Он делает шаг ко мне — и снимает плащ.
— В моём доме, — ровно говорит он, набрасывая тяжёлую ткань мне на плечи, — вещей нет. Есть люди, которые платят по счетам.
Плащ пахнет морозом и чем-то сухим, горьковатым. Я вцепляюсь в него обеими руками, потому что иначе просто упаду.
— И какой счёт у меня, ваша светлость?
— Пока никакого. — Он отворачивается, глядя туда, где растворились в сумерках всадники. — Но ты сегодня стоила мне ссоры с Вэйраном из Даргена. За такое рано или поздно платят все.
— Тогда почему вы вмешались?
Он не отвечает.
Просто стоит, глядя в темнеющую даль, и на его лице ни одной живой чёрточки. И всё же за долю секунды, прежде чем он окончательно застывает, я успеваю заметить: он смотрит не на всадников. Он смотрит на серую громаду в горах, откуда я пришла.
На Обитель.
* * *
Ксаэн
Она стоит на краю, в моём плаще, едва держась на ногах, и всё-таки не отводит взгляда.
Я приехал в эти горы за другим. Третью зиму я езжу к этим стенам, задаю одни и те же вопросы, слушаю одни и те же гладкие ответы настоятельницы и уезжаю ни с чем.
Три года назад мою сестру привезли в такую же Обитель. «На исправление». Она вышла оттуда через полгода — тихая, покорная, с пустыми глазами, — а через месяц её не стало.
Мне сказали: болезнь. Мне сказали: она угасла сама. Мне никогда не говорят правды. А эта — сбежала. Вышла из тех стен на своих ногах, зимой, босая, и до сих пор жива и дерзит мне на краю обрыва.
Значит, знает изнутри то, чего мне не расскажет ни одна настоятельница.
