— Идём, — говорю я. — Ты не переживёшь здесь ночь.
Она делает шаг — и оседает.
Я подхватываю её раньше, чем она касается земли. Она почти ничего не весит; сквозь мокрую рясу тело обжигающе холодное, губы синие, а пальцы всё равно намертво стиснуты на вороте моего плаща.
Даже в беспамятстве не разжимает кулаки. Три года я искал того, кто расскажет мне, что там делают с женщинами. И вот она у меня на руках. Я не отдам её Вэйрану. Ни за какие бумаги.
* * *
Сквозь темноту до меня доносится далёкий, глухой звук — будто где-то очень высоко бьют крылья. Я хочу открыть глаза и не могу. Меня куда-то несут. Под щекой — плотная ткань, пахнущая морозом, а под ней ровно и сильно бьётся чужое сердце.
«Держись, Виенна», — успеваю подумать я.
А потом всё гаснет.
И последнее, что я слышу перед тем, как провалиться в темноту, — спокойный голос над головой:
— Отправьте гонца в Дарген. Пусть лорд Вэйран знает: он получит свою невесту только вместе с моей головой.
Глава 7. Ледяной дом
Глава 7. Ледяной дом
Я просыпаюсь от тепла.
Не от того куцего тепла, что выпрашиваешь у чужого костра, а от настоящего: тяжёлое одеяло, нагретые простыни, потрескивание огня в камине. Тело ноет всё, целиком, но это ноет живое тело.
Открываю глаза.
Комната большая, светлая, с высоким сводчатым потолком. Стены — светлый камень, гладкий, безупречно подогнанный: швов почти не видно, и я непроизвольно ищу глазами, где мастер схалтурил. Не нахожу. Работали лучшие.
Ступни забинтованы. Ладони тоже. Кто-то смазал ссадины на локтях и коленях, кто-то вымыл меня и переодел в чистую сорочку из тонкого полотна, какого я не носила даже в отцовском доме.
Осторожно сажусь. Голова кружится.
— Три дня, — говорит от двери женский голос.
В кресле у камина сидит пожилая женщина в тёмном платье, с гладко убранными седыми волосами и связкой ключей на поясе. Экономка.
— Три дня вы пролежали в жару, — продолжает она, не двигаясь с места. — Лекарь сказал, ещё бы ночь на морозе — и не откачали бы. Меня зовут Марта. Я веду дом его светлости.
— Виенна.
— Знаю. — Она поднимается, наливает из кувшина воды и подаёт мне. — Пейте. Медленно.
Вода холодная, чистая. Я пью, и каждый глоток отдаётся болью в горле.
— Где я?
— Замок Аргалл. Владения герцога Ксаэна д'Аргалла. — Марта забирает у меня стакан. — И раз уж вы очнулись — вам следует кое-что уяснить.
Голос у неё ровный, лицо непроницаемое. Ни тепла, ни злобы. Дом, похоже, весь под стать хозяину.
— Уясняю, — говорю я.
— Его светлость не любит, когда лгут. Не любит, когда шумят. Не любит, когда суют нос в его дела. — Она аккуратно расправляет складку на покрывале. — Из-за вас в Дарген ушёл гонец с таким письмом, что теперь тут со дня на день жди беды. Я не знаю, чем вы это заслужили, и знать не хочу. Но если вы принесёте в этот дом ещё и неблагодарность…
— Я не просила меня спасать, — тихо говорю я. — Но я и не идиотка. Я знаю, что мне сохранили жизнь.
Марта разглядывает меня с полминуты. Потом коротко кивает — будто ставит галочку в каком-то своём списке.
— Одежда в сундуке. Его светлость ждёт вас, когда сможете идти. — У двери она оборачивается. — И не пытайтесь благодарить его вслух. Он этого не выносит.
* * *
Идти я могу. Плохо, но могу.
Платье в сундуке простое, тёмно-серое, шерстяное, явно чьё-то чужое, но чистое и тёплое. Я одеваюсь сама, отказавшись от помощи горничной, и медленно иду через дом.
Замок Аргалл холодный и пустой.
Не запущенный — наоборот, всё выскоблено до блеска. Просто в нём нет ничего лишнего. Голые стены, ни ковров, ни гобеленов, ни цветов. Слуги двигаются бесшумно и не поднимают глаз. Я иду по галерее и слышу только собственные шаги.
Дом человека, который вымел из своей жизни всё, что могло бы напоминать о жизни.
На стене галереи — один-единственный портрет. Женский. Молодая светловолосая девушка со смеющимися глазами, очень похожая на герцога, только живая, тёплая, вся в движении.
Я останавливаюсь.
Портрет старый, но рама совсем новая. И под ним, на узкой полке, стоит подсвечник с догоревшей свечой.
— Не сюда, — раздаётся сзади.
Я оборачиваюсь. Марта смотрит на портрет, потом на меня, и лицо у неё каменеет.
— Кабинет его светлости — правое крыло. Идёмте.
* * *
Ксаэн стоит у окна, спиной к двери. Кабинет под стать всему дому: стол, кресло, шкаф с бумагами, карта на стене. Ни одной лишней вещи.
— Садись, — говорит он, не оборачиваясь.
Я сажусь, потому что стоять и правда тяжело.
Он поворачивается. При дневном свете видно то, чего я не разглядела на склоне: он моложе, чем мне показалось, и глаза у него светло-серые, почти прозрачные. Смотрит не мигая.
— Ты жива, — сообщает он.
— Заметила.
— Мой лекарь три ночи не спал. Мой дом теперь в ссоре с Даргеном. — Он опирается ладонями о стол. — Полагаю, я вправе получить кое-что взамен.
Вот оно. Счёт.
Я собираюсь. Спина прямая, руки на коленях.
— Что вам нужно, ваша светлость?
— Правда об Обители Скорбной Девы.
Я моргаю.
Чего угодно я ждала — что он потребует денег с отца, что предложит выкуп Вэйрану, что назовёт цену, которую обычно платят женщины в моём положении. Но не этого.
— Что именно вы хотите знать?
— Всё. — Голос не меняется, но пальцы на краю стола белеют. — Сколько там женщин. Откуда их привозят. Чем кормят, чем поят, чем «лечат». Что делают с теми, кто не желает становиться кроткой. И что там за дверь, из-за которой никто не возвращается.
Я смотрю на него, и в голове складывается: третья зима, что он ездит к тем стенам. Портрет в галерее. Свежая рама. Ему не любопытно. Он ищет.
— У вас там кто-то был, — тихо говорю я.
Воздух в кабинете леденеет мгновенно. По оконному стеклу от края ползёт узор инея, и я слышу, как он потрескивает.
— Ты будешь отвечать, — очень спокойно произносит Ксаэн, — а не спрашивать.
— Тогда вы не получите правды. — Я не отвожу глаз, хотя пальцы у меня немеют от холода. — Я скажу вам, чем нас кормили и сколько нас было. Но я не знаю, что за той дверью. Никто из живых не знает. Я могу гадать — а гадание вам не поможет, если вы ищете чью-то смерть.
Иней перестаёт ползти по стеклу. Ксаэн опускает взгляд на свои руки. Разжимает их — медленно, палец за пальцем.
— Моя сестра, — говорит он наконец. — Ей было девятнадцать.
Он не поворачивается ко мне.
— Она вышла оттуда через полгода. Живая. Тихая. Она не узнавала меня, Виенна. Смотрела и не узнавала. Через месяц её не стало, и мне сказали, что она угасла сама, от слабости.
Тишина.
— Три года я езжу туда и задаю вопросы. Настоятельница отвечает вежливо. Бумаги в порядке. Свидетелей нет. — Он оборачивается, и глаза у него — как то стекло с инеем. — Ты первая, кто вышел из этих стен своими ногами. Ты понимаешь, что это значит?
— Понимаю. — Голос у меня садится. — Что вам нужна не я. Вам нужен свидетель.
— Да.
Хотя бы честно.
Я сглатываю.
— Я расскажу всё, что видела. — Пауза. — Но у меня тоже будет условие.
Он приподнимает бровь. Похоже, ему нечасто ставят условия.
— Там осталась девушка, — говорю я. — Ниса. Она провела в Обители три зимы, и она никому не нужна. А тех, кто никому не нужен, уводят за ту самую дверь.
Тишина тянется.
— Вытащите её, — говорю я. — И я ваш свидетель. Против настоятельницы, против Вэйрана, против кого угодно.
Ксаэн долго смотрит на меня.
— Ты торгуешься, — произносит он наконец. — Стоя босиком в чужом платье, в чужом доме, без единой монеты и без имени.
— Отец учил меня, что торговаться надо тогда, когда есть чем. — Я поднимаюсь, держась за спинку кресла. — Сейчас у меня есть то, что вам нужно. Другого случая может не быть.
