Орден Скорпионов - Эшер Айви

И вот сейчас Лето смотрит на меня сверху-вниз, его бровь подрагивает, я замечаю намек на нервозность. Зачем бы ему разыгрывать этот спектакль с комплиментами – он ведь знает, что они мне никогда не были нужны? Я подозреваю, что в его объятиях меня ждет предательство, поэтому спрашиваю:

– Что Тиллео тебе пообещал? – И в этот момент все притворство и недомолвки между нами исчезают.

Я делаю шаг назад и небрежно опускаю руку, чтобы достать спрятанный за спиной кинжал. Янтарный взгляд Лето следует за моей рукой, и я, не желая себя выдать, замираю.

Он вздыхает и потирает шею:

– Зачем ему что-то обещать мне, если он может просто приказать? – Жар, наполнявший его слова и движения, исчез, будто его и не было вовсе.

Лето прав, но что-то в его лице говорит мне, что это был его выбор, а не приказ Тиллео.

– Сегодня тебя выставят на Торги, – напоминаю я ему. – Тиллео знает, что посылать кого-то за мной – это риск. Он обязательно пообещал бы тебе награду, чтобы ты был сговорчивее; мы оба это знаем.

И если Тиллео приказал кому-то убить меня, он бы выбрал раба клинка, который с большей вероятностью преуспеет.

Согласно таблице достижений, лучшим выбором был бы Харш, а не Лето. Однако недавно Харш узнал, что я гораздо опаснее, чем он полагал. А Лето этого не знает… пока. Я же отлично его знаю – он идет на риск, только когда это выгодно ему.

Я осторожно тянусь к кинжалу, стараясь не привлекать внимания Лето, и продолжаю говорить – мне нужно еще немного времени, чтобы наконец добраться до оружия:

– Думаю, я заслуживаю знать, что Тиллео предложил тебе за мое убийство.

Лето убирает руку с шеи, и что-то в моей груди обрывается: я слишком поздно понимаю, что он потирал шею не потому, что нервничал, – за спиной у него была спрятана чакра [6].

Идеально круглое лезвие вонзается в меня, свой кинжал я достать так и не успела.

Я закрываюсь рукой, чтобы не дать Лето вонзить чакру мне в горло, и лезвие разрезает предплечье до кости. Внезапно другая чакра врезается глубоко в мое нутро, и я задыхаюсь от шока.

У него их было две.

Лето умудрился спрятать за спиной целых два смертоносных орудия, а теперь они оба оказались во мне.

– Любой Орден, который я захочу, – пыхтит он в ответ, пытаясь вытащить наточенный круг из моего живота.

Я хватаю его за руку и прилагаю все силы, чтобы остановить его и оставить чакру там, где она есть – я знаю: если Лето вытащит ее, он меня на кусочки порежет.

Когда мы дрались друг против друга или просто тренировались, я всегда позволяла Лето думать, что он сильнее меня. И я вижу в его решительном взгляде удивление – он внезапно осознал, что это не так. Он тут же перестает бороться за чакру, торчащую из моего живота, и нацеливается на ту, что осталась в руке.

Но прежде чем он успевает вынуть чакру, я подтягиваю его ближе, стараясь не думать о том, что лезвие в животе творит с моими внутренностями. И как только Лето сталкивается со мной, я выпускаю клыки.

Мы показываем друг другу свои истинные лица, монстров, что таились в каждом из нас все это время. И я наслаждаюсь ужасом на его лице при виде моих клыков.

Я впиваюсь в горло Лето, и крик, что пытается вырваться из него, превращается во влажное бульканье. У Лето нет плотных мышц, защищавших шею Гартокса, и я чувствую, как под моими зубами трещит его горло.

Слишком быстро. Горячая кровь брызжет в стороны, проливается в мое горло и заливает грудь. Мои клыки разрывают что-то жизненно важное в шее Лето, кровь раскрашивает красным потолок и стены заброшенной караульной.

Он сразу же слабеет, его попытки защититься, оторвать меня от себя замедляются, пока не превращаются в слабое подергивание.

Я пью Лето до тех пор, пока его тело не обмякает, становясь слишком тяжелым, чтобы я смогла удержать его в руках. Ко вкусу его крови примешиваются предательство и смерть.

Я делаю еще один глоток и отрываю пальцы Лето от лезвия, торчащего из живота, а затем отпихиваю его от себя. Он врезается в стену и падает, оставшаяся кровь растекается под ним, жизнь утекает из него с последними предсмертными спазмами. По всему моему телу прокатывается пульсирующая боль, от чего напрягаются мышцы живота.

Я издаю тихий стон, чудовищные раны вспыхивают огнем. Я вытираю рот, но слишком поздно вспоминаю, что моя рука тоже изранена и кровоточит.

Жестоким рывком, забирающим из меня последние силы, я выдергиваю чакру из руки и отшвыриваю подальше, она со звоном падает на пол.

Я пытаюсь сделать хоть шаг, уйти прочь из караульной, но вскрикиваю и замираю. Чудовищная боль вновь пронзает меня, и я быстро понимаю: я не то что не смогу спуститься по лестнице и отправиться к лекарям – я даже дойти до нее не сумею. Думаю, позвать на помощь, но все охранники ушли, а остальные в Приюте трижды подумают, прежде чем отправятся на поиски источника криков или мольбы. К тому же, я даже не знаю, помогут ли мне лекари – вдруг Тиллео уже приказал им отказать мне в помощи и просто дать умереть?

В горле встает дрожащий всхлип, и я решаю сделать то, чего, вероятно, делать не следует. То единственное, что может меня спасти. Так что я отступаю в тени и прошу темноту отвести меня к ним.

19

Я веду кончиком пальца по ободку полупустого бокала. В голове мысли беспокойные, тяжелые, они мечутся и не дают мне уснуть.

Тихое посапывание Черепа разносится по пустому шатру, я откидываюсь и потягиваюсь, стул подо мной скрипит. Порошок, который Скорпиус принял перед сном, вырубил его. Я заметил, что здесь он полагается на снотворное больше, чем обычно. Он не признается, но я знаю, что причина в Осет.

Я делаю глоток: жидкость в бокале густая, золотая, хрусталь холодит губы. Я пялюсь в пустоту и пытаюсь – хоть и безуспешно – увидеть перед собой что-то, кроме нее. Вот она сидит на полу в комнате этого ублюдка, колени подтянуты к груди, словно ей хотелось стать маленькой и незаметной. Опустошенная, напуганная, окруженная смертью.

Мы с ней сотворили все это.

Я знаю, тогда мы мало что могли сделать. Мы вышли на охоту, и у нас оставалась еще одна цель. Поместье Дорсина было защищено чарами – конечно, вскоре мы с братьями это исправили – но в тот момент мы не могли уйти в тени и исчезнуть. Брать с собой Осет было бы небезопасно – как для нее, так и для нас. Может, так я хочу заглушить чувство вины, набегающее на меня приливными волнами.

Правда в том, что мы научились не замечать бед и страданий фейри, встречающихся нам на охоте. Поначалу это был лишь защитный механизм – нам пришлось учиться давить в себе чувства, потому что мы не можем спасти всех.

Мы смотрели на Осет, но не хотели увидеть ее, найти способ помочь ей. Мы стали слишком безразличными, превратились в эгоистов. И хуже всего то, что нас самих спасла та, которая ни за что не повернулась бы ни к кому спиной.

Я никогда не рассматривал все это как наш общий позор – но теперь не могу иначе. Мы предали Икон, предали себя. Мы оставили Осет в кабинете Дорсина – и вот что они с ней сделали. Ей было не больше тридцати пяти, фейри на пороге зрелости, напуганная, невинная. Прошло всего несколько лет с той ночи, как мы бросили ее, и перемены в ней меня шокируют. Я помню страх и мольбу в ее глазах, помню, как она смотрела на нас, закованная в цепи в углу.

Ничего из этого теперь нет: она стала жестокой, яростной. Мы бросили ее на съедение волкам, и та битва, что повторяется в ней ежечасно, – наша вина. Секунда – она готова выжечь мир дотла, чтобы получить желаемое; еще секунда – и она выглядит опустошенной, потерянной, готовой к смерти. Я не могу перестать смотреть на эту борьбу внутри нее – и я не знаю, какая сторона Осет в ней в итоге победит. И ненавижу себя за это.

Алкоголь обжигает горло, жгучая боль от раскаяния дарит мне свой поцелуй, мысли об Осет кружатся в голове. Она рассказывала о том, как ее избивали, морили голодом и продавали монстрам, будто это было обычным делом.