Орден Скорпионов - Эшер Айви

Кулак ее здоровой руки крепко сжимается, а затем разжимается, и я беру ее хрупкую ладонь, укрывая в своей сильной, мозолистой руке.

– Я хочу посмотреть, нет ли у тебя других ран. Ты не против? – Свободной рукой я прихватываю угол ее окровавленной туники и приподнимаю.

Осет облизывает сухие, окровавленные губы и снова кивает. Не теряя времени, я быстро отрываю липкую ткань от ее кожи и ищу ножевые раны или порезы. Ее грудь скрыта обмоткой, и я осматриваю багровую тряпку в поисках дыр от кинжала, но ничего не вижу. Быстро оглядываю горло, пытаюсь понять, откуда взялась вся эта кровь, но на ней ничего нет, что могло бы объяснить все это кровавое месиво.

Осет кричит, я поднимаю голову и вижу, как Скорпиус и лекарь вытаскивают чакру из ее живота. Кровь быстро скапливается и рекой льется на землю.

Нет. Нет. Нет. Нет. Нет!

Этот вопль агонии прорывается в глубины моего мозга и требует, чтобы я сделал все, что в моих силах, чтобы больше никогда не слышать от нее подобных звуков.

– Ш-ш-ш, – успокаивающе шепчет Череп, откидывает волосы с ее лица и пытается отвлечь.

– Больно, – отвечает она, и одно это слово разбивает мое гребаное сердце.

Я собираюсь выследить того, кто сделал это с ней, и разорвать его на мелкие кусочки. Затем я разбросаю их по всем королевствам, чтобы все знали, что нельзя шутить с Орденом Скорпионов. Я дам понять всему миру, что, даже посмотрев на Осет, любой автоматически подпишет себе смертный приговор.

– Знаю, но все скоро кончится, – утешает ее Череп.

Лекарь вытирает рукавом потную голову, те немногие пряди волос, что еще держатся на его голове, промокли от пота. Вся его рука покрыта кровью Осет, и я знаю, что эта картина будет преследовать меня.

Черт. Может, нам нужен другой лекарь? Этот, похоже, выдохся.

Словно прочитав мои мысли, Череп ворчит:

– Сюда идут другие лекари. Я взял этого с собой, а остальным приказал собрать запасы лекарств и мчаться сюда.

Череп оглядывает шатер, ожидая, когда придет помощь, и я тяжело выдыхаю. Рука Осет крепко сжимает мою, я смотрю на нее. Она такая бледная. Она крепко зажмурилась, стиснула зубы и делает все, чтобы не издать ни звука.

– Эй. – Я придвигаюсь поближе к ее лицу и лихорадочно пытаюсь придумать, как отвлечь ее от происходящего: от тянущей боли в животе, бешеных воплей и пения лекаря, от Скорпиуса, орущего на дрожащего и быстро теряющего магию фейри.

Она открывает глаза и встречается со мной взглядом – в нем безмолвная мольба: «Пожалуйста, пусть боль уйдет». Сейчас я готов все отдать, лишь бы помочь ей, но не могу. Так что я силюсь что-то сказать, найти способ облегчить ее страдания, но у меня ничего не выходит.

– Расскажи мне, где ты выросла. Что там было? Какое твое любимое воспоминание? – заикаясь, бормочу я в надежде, что это хоть на мгновение отвлечет ее от боли и мук.

Осет щурит на меня свои лунные глаза, и я не могу сдержать теплую улыбку, замечая, как в них вспыхивает искра гнева.

– Почему вы, Скорпионы, такие тупые? – хрипит она, и я понимаю, что слова, срывающиеся с ее пухлых, окровавленных губ, даются ей очень нелегко. – Я же говорила тебе: из того, что было со мной до Приюта, я ничего не помню. – Заканчивает она уже шепотом, звуки выходят хрупкими и невнятными.

Вдруг створки на входе в шатер распахиваются, и внутрь вваливаются еще несколько лекарей с кожаными чемоданчиками в руках. Беспокойство ослабляет свою когтистую хватку на моем горле, Скорпиус немедленно начинает раздавать приказы и инструкции. Лекари собираются вокруг стола и присоединяются к песнопениям первого лекаря – эти священные тексты фокусируют их магию, направляя на то, чтобы срастить ткани и обернуть вспять все повреждения.

Один из лекарей принимается за руку Осет, Череп отпускает ее и приникает к голове Осет, проводит пальцами по ее волосам и нашептывает что-то – слишком тихо, чтобы я мог расслышать. Я никогда не видел, чтобы он был так нежен с кем-нибудь. Если и были какие-то сомнения в том, как глубоко Осет забралась нам под кожу, то при виде Черепа, воркующего с Лунным Лучиком, они испарились.

– Ладно, ты права. – Я наконец вспомнил: Осет говорила нам, что не помнит, откуда она и как сюда попала. Но я думал, что она просто пытается уклониться от ответа, но возможно, я ошибался.

– Расскажи мне о вас, – слабо просит она. – Где вы выросли? Каково было там жить? – Осет тянется за прикосновением Черепа, ее глаза снова закрываются, будто у нее нет сил держать их открытыми. Ее рука в моей хватке начинает слабеть, и меня охватывает ужас: ощущение, будто миллион ворон забились в моей груди в поисках выхода.

– Останься со мной, Осет! – рявкаю я и буквально прижимаюсь к ее лицу, будто одной своей волей могу удержать ее в этой реальности.

Ее веки поднимаются, и снова потрясающие серебряные глаза встречаются с моими. Я на распутье и не знаю, что делать, а затем перевожу взгляд на лекарей, корпеющих над нашим Лунным Лучиком.

Что ж. Я глубоко вздыхаю, смиряясь с собственным выбором, наклоняюсь ближе к Осет и читаю заклинание, которое сохранит то, что я скажу, между нами.

– Я вырос во дворце, – спокойно говорю я, не позволяя дрожи, сжимающей мое горло, просочиться в мои слова.

Я знаю, что глаза мои блестят, словно приглашая Осет отправиться туда, куда я захочу, мой голос звучит ровно, призывно, пока я рассказываю свою историю.

– Прежде чем ты бросишься тренироваться приседать в реверансе, – игриво предупреждаю я, – я не был принцем. Хотя за эти годы я не раз слышал от других, что я симпатичный и сошел бы за принца, – я шучу, и Череп хмыкает. И даже его притворное осуждение мне не мешает: я улыбаюсь, замечая, как приподнялся уголок губ Осет в предвкушении интересной истории. – Моя мать была кухаркой, и, если хочешь знать, быть ее сыном было даже лучше, чем быть наследником престола, – спешно продолжаю я. Мысли о маме вырываются оттуда, где я их обычно прячу, и я пытаюсь не обращать внимания на боль, что рвет мою душу. – Я бегал по замку, изучал укромные ходы и открывал секреты, хранящиеся в стенах из драконьего камня. А потом я и остальные дети рабов дворца сидели на скучных уроках и слушали надменных учителей, изучая те же бесполезные предметы, что принцы и принцессы. Потому что король думал, что так он проявит великодушие и будет выглядеть лучше, чем есть на самом деле.

Я хмыкаю и театрально вздыхаю, так что уголки губ Осет вновь приподнимаются в улыбке. Но очень скоро она исчезает, превращаясь в болезненный вздох, и Череп проводит пальцами по ее искаженному мукой лицу, словно пытаясь разгладить его черты.

– Уже почти все, – заверяет он ее, а затем наклоняется и целует в лоб, словно впечатывая это обещание в ее кожу.

– Моя мама готовила лучше всех на свете, – снова начинаю я, с нежностью вспоминая времена, когда мы с мамой делали косички из слоеного теста или запекали в печи большого, жирного фазана. – Она всегда позволяла нам тайком собирать объедки с королевского стола. А в выходные мы собирали целые корзины продуктов, которые скоро должны были испортиться, и несли их в город, а там раздавали всем желающим. Домой мы не торопились и на обратном пути играли в салочки. На солнце драконий камень светился голубоватым светом, ветер пел нам песни, носясь в полях за городом, полных пшеницы.

– Звучит красиво, – бормочет Осет, но так тихо, что я едва могу расслышать.

– Так и было, пока все не исчезло, – соглашаюсь я, сжимая ее руку, и нежно веду большим пальцем по щеке. – Когда-нибудь я покажу тебе этот дворец, – обещаю я и замечаю, что забытье подбирается к Осет и утаскивает ее с собой.

Лекарь ставит на стол таз с теплой водой, вытирает кровь с кожи Осет и ищет другие повреждения, которые могут требовать внимания. Мне кажется неправильным позволять им так обращаться с ней, пока она без сознания, и мне приходится подавить в себе желание вырвать тряпку из рук лекаря, чтобы все сделать самому. Череп подбирает чакру и прячет в свой сундук. Я не спрашиваю, зачем ему это лезвие, и что он будет с ним делать: у Черепа всегда и на все есть свои причины.