Попаданка. Комедия с бытовым огоньком (СИ) - Саринова Елена

— Позволить мне заменить штоф своей любимой «Золотой» на бальзам. Там много трав. И уверяю, он тоже вкусный. И полезный! Вашу печень мы вылечим. А потом… — мысли закрученными вихрями понеслись внизу меж людей. Ну, почему я чувствую себя рядом с этим мужчиной всегда юной, наивной… и слегка дебиловатой? — У меня большие планы: собрать ярмарку шестого декабря, на день Николая Чудотворца; потом традиционную в честь окончания Рождественского поста; а есть еще Сретение в феврале и Благовещенье в конце марта. Правда, мы не успели до холодов довести сюда тракт. Но, Степан Борисыч предложил договориться на эту зиму с карачаровскими ямщиками. Да что я всё говорю? Вон же большой стенд у мостка с ярмарочным календарем!

И под ним сейчас торчит, раздавая печатные «мини-варианты», Татьяна…

Честно, я была чрезвычайно удивлена — она ж аристократка, воспитанная в сердце помпезной столицы! И вот это:

— Я хочу участвовать! Варя, пусти меня в ярмарочные дела!

Мы тогда все, подчеркиваю, все (даже Пузочес от камина) дружно уставились не на нее! Нет! На развалившегося вальяжно в кресле её жениха… Михаил Алексеевич наморщил лоб, подобрался весь как-то и вдруг, произнес, глядя на Таню:

— Я тогда тоже.

Мавра Зотовна именно в тот момент ахнула:

— Вас же, девы, проклянут.

— За что? — умилённо глядя на жениха, хмыкнула моя подружка.

Старушка отбросила на худые колени спицы с длинным серым носком:

— А за то, что увели самых лучших, самых достойных женихов в нашем разудалом уезде! Вот!

Татьяна в тёплом платке с ярко-алыми розами и меховой кацавейке была сегодня чудо как хороша… Михаил Алексеевич, румяный, кудрявый, гордо высился с нею рядом. Он вообще, и это замечала не только я, относится к своей юной невесте чрезвычайно трепетно и не дыша. Но, я всё равно лечила её застарелый гастрит и женскую «простуду», чередуя свои отвары лекциями о воздержании.

«Вы окружены любовью»… Недалеко от трактира Ганночка сейчас носилась с Максимкой, прячась за монументально стоящим, самым лучшим во всех существующих уездах женихом. Как мне не хватает его. Его целиком. За последний месяц мы виделись дважды. Дважды! В первый раз он привез Ганну из своего дома назад и в общем гомоне лишь мне руку поцеловал. А во второй… Второму предшествовало, как это в драматических, модных нынче романах? «Нагнетание атмосферы».

И сначала до меня долетали новости о том, что Его сиятельство вновь ходил за озеро на медведя один: «Да раньше за ним такое-то никогда! И ведь не взял с собой даже ружья! Смелый! Бедный!». И ведь никто не пожалел тех бедных несчастных медведей…

Потом мне, неделю назад прилетело письмо. Ну, не совсем прилетело — кучер графский привез. И там было кривым резким подчерком только слово одно. Одно лишь слово, но какое! «Скучаю». И я не выдержала! А ведь видела ж — почерк кривой! Написала: «Люблю».

Это было точно с помощью моего домового и с попустительства дома… Ну не может так бесшумно и совершенно без сопротивления открываться ночью в спальню окно!.. Мы с Его сиятельством едва не согрешили в моем собственном доме! Я так почему-то и представила тогда Отца Василия выражение лица. Я-то к нему на исповеди до сих пор не хожу. Не созрела. А вот Клим… Короче, обратно спускался он быстро. И так, как в окно моё и залез. «Обещальник».

— … и кто ж отказывается от подобных даров? Это я про целебный бальзам… Варвара Трифоновна, в общем, подумал я тут. И отвечаю — к новой службе готов и согласен.

— Отлично, Николай Петрович, — дернув уголком рта, промямлила я. — Очень рада.

А сама глаз собственных не отводила. Стояла, вцепившись руками в небесно-голубые перила, над людской беззаботно-веселой пестротой, и смотрела… как к «Малому Магдебургу» подъехал знакомый экипаж. Дверца пузатая открылась его. И с подножки щеголевато для своего возраста спрыгнул в утоптанный давно снег нарядный усатый мужчина…

В стороне от береговой суеты, в переговорном домике, щедро разогретом камином, пахло кофе и сушеными травами. Почему-то травами. Я повела носом — привычка. Нифонтий с первого занятия долбил: «Всегда раскидывай по компонентам. Всегда». Раскинула… ничего тёмного. Обычный «бодрительный» сбор.

— Варвара Трифоновна? — моложавый официант, глядя на меня, застопорившуюся у самого порога, вскинул брови. — Что для вас?

— Ни-ичего, Марк.

И пора бы войти.

— А для вас, господин? — повторил поклон Марк.

Аркадий Платонович Батурин, шагнув вслед за мной, с заинтересованностью огляделся по сторонам:

— Ну-у… А мне, пожалуй, этого новомодного сейчас «кофе осеннего леса». У вас есть?

Это что, такой высокосветский сарказм? Или он на самом деле не знает от кого пошла «желудёвая мода»? Я сухо сглотнула. В это время Марк (будто сам собирал!), набрав в грудь воздуха, горделиво пророкотал:

— Конечно, господин. Ведь уважаемая Варвара Трифоновна и есть законодательница этой изысканной моды…

Ув-волю… Хотя официант из трактира. И уволить его может только Витольд. Пнуть под зад? Да ядреный же дым! Воспитание. И я ведь планировала повторить маневр с Идой Павловной — дурочку обыграть. Узнать, что у оппонента в планах. А вот теперь…

— Та-ак, — диван у стены скрипнул, я, выдохнув, воздела к балочному потолку глаза. В это время шустро хлопнула дверь (убёг подлец), и приземлившийся меж подушек мужчина нараспев, неспешно сказал. — Та-ак. И чего я еще не знаю, в компанию к уже услышанному, о своей дражайшей жене?

А-а, что теперь⁈ Понукай и лети!

И как Варвара могла такого любить? Статусно принаряжен, да. Однако ни плеч, ни осанки. На лице понурые крашеные усы, болезненная отечность. Лишь глаза, да. Собачьи. Они могут быть трогательно преданными у мужчин или умильно тоскливы… И вот глядя в эти глаза, которые сейчас выражали лишь ленивый такой интерес, я тихо произнесла:

— Не знаю, что и сказать.

— Не знаешь, — откинувшись на подушки дивана, закинул ногу на ногу мой, пока еще, муж. — А я вот явно прогадал, увольняя этого управляющего, как его? Кострова. Толковый оказался мужик. Пристань тут вся, — обвел он взглядом четыре бревенчатые стены. — Овощи в оранжереях. Цветы вот наклаʹдные, думаю. Не с руки. Хотя, если их в столицу в спецвагоне везти. Я решу. А ты, давай, Варя, в усадьбу и собирайся. Без присмотра погуляла, хватило. А я из Карачарова прямым поездом на неделю в Берлин. Дела службы. Проведаю Иду Палну, пусть тоже возвращается. Нафыркалась, хватит. И заживем все, как в старые времена… Э-эх… Когда там ваш кофе принесут? Убежал ведь давно.

— Нет.

— Ну, это по здешним меркам «нет». А по привычным нашим, давно. И что ты еще стоишь, Варя? На чем ты сюда прикатила? Иди.

— Нет.

— Да что значит, «нет»⁈ — а вот и голос у собачки прорезался.

— Никуда я не иду, не еду. И… мы немедля разводимся.

Надо было видеть теперешнее лицо Аркадия Платоновича Батурина. Какая там лень? Он словно пудель перед мячиком весь вдруг, встрепенулся:

— Девочка моя, — произнес ошарашенно. — Почуди́ла и кончай. Я же знаю тебя. Вернемся, будут тебе подружки, пончики, туфельки и платьица. А что до… до ребеночка от Милы, то там полный капут, не дури и не ревнуй. Ребеночек оказался… смуглым. И я тебе кое-что еще расскажу, что надо будет подружкам обязательно говорить.

— Да пошел ты к черту, — нет, простите, но терпеть подобное? Не хочу и ради здравого смысла не буду! — Со своей любовницей, руками алчными, гнилой душонкой к черту иди! Мы разводимся. Мой нотариус подготовил все документы. Там всё, чтобы доказать — я прожить без твоей опеки смогу. Выписка из банка о размере счета, налоговые отчеты. И заявление о компенсации моих наследственных прав. Я ясно выразилась⁈

— Как ты хороша, когда злишься.

— Что⁈

— И почему ты раньше не была вот такой? Девочка моя…

— С-старый извращенец.

— А слова то какие!

— Мы разводимся!

— Мечтательница. Как была дурой, так и осталась, — внезапно подскочил с дивана супруг. — Хоть и стала такой… — сальный взгляд скользнул вдруг, по мне. — Но, дура. Кто ж тебе разводиться позволит? У меня положение, связи. И ты до кончины моя.