Системный Друид. Том 2 (СИ) - Ло Оливер

Покров Сумерек лежал на мне, как вторая кожа. Лёгкий, едва ощутимый, похожий на тонкую плёнку прохлады, которая покрывала тело от макушки до пяток. Я сфокусировался на нём, направляя внимание внутрь, и способность откликнулась.

Восприятие изменилось. Медленно, слой за слоем, будто кто-то снимал с моих глаз тончайшие плёнки, каждая из которых скрывала часть мира, невидимую обычному взгляду. Тени вокруг лощины обрели глубину и объём, перестав быть плоскими пятнами на земле.

Я различал в них движение, мельтешение совсем тонких потоков маны, которые текли сквозь полумрак. Под корнями ольхи в тридцати шагах к востоку притаился жук-древоточец, его крошечное тело пульсировало тёплой точкой на фоне прохладной земли, и Покров выделял его с чёткостью, которой прежде у меня попросту не было.

Зачаточная стадия навыка, грубая и несовершенная, с кривыми линиями и нарушенными пропорциями, но угадываемой формой. Потенциал был огромен, я ощущал это каждой клеткой. Со временем и с практикой Покров позволит сливаться с тенями так же, как это делала альфа, превращаясь в часть полумрака.

Я экспериментировал минут двадцать, фокусируя и расфокусируя способность, пробуя направлять её на разные участки окружения. Тени под кронами деревьев раскрывались при моём внимании, обнажая спрятанных в них мелких существ — паучков, жуков, мышь, застывшую в норке между корнями. Каждое из них проступало на фоне темноты крошечной искрой тепла и жизни.

Когда я переключался на открытые, залитые солнцем участки, Покров отступал, бесполезный при ярком освещении, и мир возвращался к привычной резкости.

Ночное зрение от «Ночной прогулки» работало иначе, оно просто усиливало зрение, позволяя видеть в темноте. Покров Сумерек же ощущал тени как живую среду, полную скрытых данных, которые обычное зрение отсеивало. Между этими двумя способностями лежала та же разница, что между фонарём, освещающим тропу, и умением читать следы на ней.

Я встал, размял затёкшие ноги и обошёл вяз, положив ладонь на ствол. Медовый аромат коры стал гуще за последние недели, и в трещинах, куда я втирал рунную глину, кора разгладилась окончательно, приобретя тёмный блеск отполированного дерева.

За стволами молодых елей, где тени сгущались в непроглядный полумрак, мелькнул силуэт, и я повернул голову.

Тонкая девичья фигура в чёрном платье, которое сливалось с тенью коры. Тёмные волосы рассыпаны по плечам. Бледное лицо с тонкими чертами и огромными тёмными глазами, в которых плавали те же фиолетовые оттенки, что окаймляли листья вяза. Она стояла неподвижно, полуразвернувшись к стволу, и смотрела на меня с осторожным любопытством, тонко замешанным на настороженности. Так смотрят люди, застигнутые за чем-то, что они предпочли бы скрыть.

Покров Сумерек позволил разглядеть её чуть яснее. Зыбкие неустойчивые контуры фигуры проступали сквозь тень, готовые рассыпаться от любого резкого движения. Она была здесь, и одновременно ускользала.

Я коротко кивнул, опустив подбородок ровно настолько, чтобы обозначить приветствие, и поднял взгляд обратно на собеседника.

Девушка чуть склонила голову в ответ. Движение было почти незаметным, одно мгновение, и всё. Потом она качнулась назад, её контуры смешались с текстурой коры, и тень за стволом снова стала просто тенью, пустой и безжизненной.

Я видел её отчётливее, чем когда-либо. Тёмные глаза с фиолетовым отливом, бледная кожа, волосы, сливающиеся с корой. Существо, которое проступало из ствола дерева и тут же таяло обратно, растворяясь в том, частью чего было. В голове уже складывались вопросы, десятки вопросов, и ни одного ответа, который мог бы дать кто-то из знакомых мне людей.

— Подожди, — сказал я, обращаясь к ней. — Мне кажется, нам стоит познакомиться.

Ответом был шелест листвы, журчание ручьёв, далёкий стук дятла. Вяз молчал, как молчал веками. Девушка в чёрном платье исчезла, спрятавшись внутри дерева, которое было либо её домом, либо ею самой. Тут я пока не знал достоверного ответа.

Зато теперь я знал точно, что мне не показалось — ни в первый раз, когда токсин Мановой Саранчи свалил меня у корней, ни во второй, когда я очнулся и увидел силуэт, скользнувший за ствол. Девушка существовала. Она была связана с Чёрным вязом так же плотно, как корни связаны с землёй, и её присутствие проступало тогда, когда дерево считало это допустимым.

Я развернулся и зашагал к тропе, оставив вяз за спиной. Кора, к которой я прислонялся, ещё хранила тепло моего тела, и на поверхности ствола, там, где лежала моя ладонь, проступил едва заметный тёмный отпечаток на чёрной коре, который затянулся и исчез через минуту после моего ухода, впитанный деревом так же бережно, как впитывается дождевая вода.

Прошло уже больше двух недель с того момента, как Борг отказался вести людей графа в лес. Для большинства жителей Вересковой Пади инцидент давно забылся, вытесненный осенними заботами о заготовках, ремонте крыш и подготовке к зиме. Охотники вернулись из Предела без добычи, значит, лес оказался слишком опасен, а значит, мужики из замка просто переоценили свои силы. Привычная история для тех, кто сунулся в чащу без благословения Хранителя.

Для Райана де Валлуа произошедшее имело совсем другой вес. Молодой наследник графства стоял у окна своего кабинета, глядя на внутренний двор замка, где конюхи расседлывали лошадей после дневной тренировки. Свет закатного солнца ложился на каменные стены медовыми полосами, и тени от башен ползли по брусчатке длинными чёрными языками.

Борг. Обычный деревенский охотник, грубый мужик в засаленной куртке, с руками, привыкшими к тетиве и ножу. Человек, который посмел бросить работу на полпути, развернулся перед звероловами и ушёл обратно в свою дыру, оставив вооружённых мужчин посреди леса, который их сожрал. Он ослушался.

Рыжебородый Кейн, тот, кого Райан удушил в этом самом кабинете магией воздуха, рассказывал перед смертью, что Борг ушёл после того, как обнаружил подпиленные ловушки на тропе. Обвинил Борга в предательстве, и проводник, услышав это, просто бросил их. Развернулся и ушёл молча, одним движением перечеркнув контракт и все обязательства.

Для Райана это было оскорбление, личное и целенаправленное. Борг принял обязательства и нарушил их по собственной прихоти, потому что решил, что его понятия о чести важнее воли хозяина этих проклятых имперских окраин.

Подобное поведение создавало прецедент. Если деревенский охотник мог безнаказанно отказать людям графа, то завтра откажет кузнец, послезавтра — староста, а через месяц вся округа решит, что с домом де Валлуа можно обращаться как с надоедливым соседом, которого отваживают через порог словами «не сегодня». Вертикаль власти держалась на привычке подчиняться, и каждое безответное неповиновение подтачивало эту привычку, как вода подтачивает камень.

Райан перевёл взгляд с окна на стол, где лежала раскрытая книга расходов. Колонки цифр, аккуратно выведенные казначеем, фиксировали потери последних месяцев — стоимость снаряжения для двух экспедиций, жалованье звероловов, гонорар магов из гильдии, «Слёзы Феникса» по двести золотых за флакон. Общая сумма давно перевалила за тысячу и продолжала расти, если считать упущенную выгоду от тигра, которого так и не удалось добыть.

Всё это можно было списать на неудачу, на сложность задачи, на специфику Предела. Отец именно так и расценивал бы ситуацию, с холодным прагматизмом человека, привыкшего к тому, что затраты иногда не окупаются. Для Райана каждая потерянная монета была личным поражением, и каждое поражение требовало ответа. В глубине души он понимал, что злость на Борга подпитывалась чем-то большим, чем просто денежные потери, — Борг позволил себе то, чего Райан не мог простить никому из нижестоящих. Борг выбрал собственную правоту вместо послушания.

Борг стал живым напоминанием о том, что планы наследника графства можно саботировать и остаться безнаказанным. Райан подобное терпеть не собирался.