Егерь. Прилив. Книга 10 (СИ) - Скиба Николай

Он встал, отряхнул колени и пошёл домой. Голова была пустой и лёгкой. Откуда-то из живота поднималось странное ощущение бодрости — сытое, как после плотного обеда, хотя он не ел с утра.

Дома Марта накрыла на стол — жидкая похлёбка из репы и последняя горбушка чёрного хлеба, разделённая на пять частей. Алёшка кашлял в углу. Старшие сидели тихо и смотрели на еду с терпением, от которого у Бориса обычно сжималось сердце.

Сегодня не сжалось.

Он сел за стол и потянулся к миске. Похлёбка пахла репой и водой. Глава семейства зачерпнул ложку, проглотил и поморщился — вкус оказался пустым и блёклым, будто жевал мокрую тряпку. Отодвинул миску.

— Не голодный? — удивилась Марта. Муж никогда не отказывался от еды.

— Мясо есть?

— Кусок солонины. На воскресенье берегу.

— Дай.

Что-то в его тоне заставило жену встать без возражений. Она принесла кусок из кладовки. Жёсткий, просоленный, размером с детскую ладошку, этот кусок был последним мясом в доме.

Борис взял его в руки и поднёс к носу. Долго принюхивался, закрыв глаза и раздувая ноздри, как зверь. Запах соли и засохшей крови ударил в голову, слюна хлынула во рту. Он даже не заметил, как несколько капель упало на стол. Потом надкусил и начал сосредоточенно жевать, с выражением на лице, которого Марта у мужа никогда не видела.

Его черты исказило тихое звериное блаженство. Глаза полузакрылись, как у кота на солнце. Губы растянулись в довольной улыбке, обнажая зубы, которые, казалось, стали острее.

При каждом жевательном движении из горла вырывался тихий стон удовольствия. Марте стало не по себе — муж ел так, будто не пробовал мяса месяцами, хотя ещё неделю назад они резали курицу.

— Борис?

— Мм?

— Ты в порядке?

Муж открыл глаза, посмотрел на неё и тепло улыбнулся.

— Устал просто. Иди спать, Марта. Я посижу ещё.

Супруга ушла. Дети уснули. Алёшка кашлял потише — к ночи всегда отпускало. В доме наступила та деревенская тишина, которую нарушает только треск углей в печи.

Борис сидел за столом в полной темноте. Солонина давно кончилась, но он слизывал мясной сок с пальцев. Язык проходил по каждой складке кожи, собирая последние капли. Сок был солёный, но это только раззадоривало аппетит. В желудке что-то сжималось и разжималось, требуя ещё.

Больше мяса. Свежего мяса.

Он встал и вышел из дома.

Безлунная ночь лежала на Черноложье, как чёрная шерсть. Собаки молчали — даже матёрые дворняги забились в конуры и тихо скулили, будто чуяли что-то, от чего лучше не высовываться. Воздух был пропитан запахами гниения и затхлости.

Борис шёл босиком через деревню прямо по холодной земле. Камешки больно впивались в ступни, но он не чувствовал боли. Ноги несли его сами, без участия головы, как будто знали дорогу лучше хозяина.

Мимо дома кузнеца Егора — там в окне мерцал огонёк, и слышался детский плач. Мимо избы вдовы Ирмы — старуха не спала, сидела у окна и смотрела в ночь провалившимися глазами. Мимо колодца, где днём собирались бабы.

Ноги остановились у самого дальнего дома — там жил молодой Васька со своей молодой женой Дашей. Васька был крепкий, мясистый мужик. Борис стоял в тени и смотрел на его окна. Слюна ручейком текла по подбородку. Руки дрожали, пальцы сжимались и разжимались сами собой.

В голове мелькнула картинка — он врывается в дом, валит Ваську на пол, вгрызается зубами в шею… Мясо под зубами, горячая кровь, хрящи, трещащие с хрустом…

Борис отшатнулся от дома, как от огня. Что он творит? Что с ним происходит? Развернулся и побежал прочь, спотыкаясь в темноте.

За крайними домами начиналось деревенское кладбище — низкий забор из гнилых досок и покосившиеся кресты. В дальнем углу темнел свежий холмик — вчера похоронили старого Петра, плотника, который сорок лет ставил дома в Черноложье и тихо умер во сне.

Борис стоял у ограды и смотрел на могилу. Руки висели вдоль тела. Ноздри раздувались — он втягивал запах, от которого рот наполнялся горячей густой слюной. Желудок сжимался от голода.

Он стоял и… дрожал. Пальцы скребли по гнилым доскам ограды.

Потом развернулся и очень быстро пошёл домой, почти бегом, загоняя обратно внутрь то, что поднималось из живота.

Через десять шагов остановился и обернулся на могилу. Постоял. Пошёл дальше.

Через пять шагов снова остановился. И снова обернулся. Стоял дольше, чем в первый раз.

И всё-таки ушёл. На этот раз не оборачивался. Всю дорогу до дома руки дрожали.

Борис лёг рядом со спящей Мартой и уставился в потолок. За стеной кашлял Алёшка. Сон не шёл до самого рассвета, и всё это время глава семейства думал о свежей земле на могиле старого Петра.

А ещё он думал о том, как легко было бы прокрасться в дом к соседям. Как мало шума нужно, чтобы перерезать горло спящему человеку. И как много мяса можно получить с одной туши.

Фома торговал рыбой на главном рынке Драконьего Камня тридцать лет и за это время ни разу не пропустил рабочий день.

Работал даже тогда, когда на город шёл Прилив, после которого какой-то парнишка, назначенный Рейнджером, разоблачил предателя Всеволода. Частенько об этом говорили.

Сейчас Фома стоял за своей стойкой, раскладывал рыбу на мокрых досках и шутил с покупателями. Он был толстым и краснолицым, с громким голосом и таким же громким смехом. Пятьдесят пять лет, трое взрослых сыновей при деле, жена Агнесса, которая варила лучший рыбный суп в городе, и погреб с хорошим вином, в который Фома спускался каждый вечер, словно входил в храм.

Фому считали душой рынка. Все его знали, любили и покупали у него рыбу, даже когда у соседа дешевле. Потому что Фома рассказывал такие байки, что за них не жалко переплатить.

В тот день после обеда Фоме стало плохо.

Слабость навалилась внезапно — будто кто-то дёрнул пробку из бочки, и силы хлынули наружу. Ноги обмякли, руки затряслись, и во рту появился кислый привкус. Фома отпустил последнего покупателя, задёрнул полог лавки и лёг на лежанку за прилавком. Закрыл глаза и провалился в сон.

Тёмный сгусток размером с кулак влетел через щель.

Комок с рваными дымящимися краями завис над спящим торговцем, будто принюхивался. Потом упал ему на грудь и впитался.

Тело Фомы дёрнулось и выгнулось на лежанке. Пальцы вцепились в край одеяла и разорвали ткань. Из раскрытого рта вырвался только сиплый хрип. Судороги прошли по телу от ног до головы.

Фома обмяк и задышал ровно. Лицо разгладилось, пальцы разжались.

Через час он проснулся. Сел на лежанке и потёр лицо ладонями. Сон не запомнился — только ощущение чего-то тёмного, что навалилось и ушло. Тело ломило, как после тяжёлой работы, хотя торговец рыбой не поднимал ничего тяжелее корзины с окунями.

Фома встал, одёрнул рубаху и вышел на рынок. Послеобеденная толпа галдела между рядами — покупатели, зеваки, мальчишки-воришки, стражники на обходе. Привычный шум, всё те же запахи рыбы, специй и горячего хлеба из пекарни через два ряда.

— Фома! Ты чего пропал? — крикнул Семён, сосед по ряду, который торговал речной рыбой. Здоровый мужик с обветренным лицом и руками, вечно пахнущими чешуёй.

— Вздремнул, — ответил Фома и улыбнулся привычной широкой улыбкой. — Старость подкрадывается, Семён. Скоро буду спать больше, чем торговать.

Тот засмеялся и махнул рукой. Повернулся к своему прилавку, взял нож и начал разделывать крупного сома. Лезвие скользнуло по мокрой чешуе, Семён чертыхнулся — нож соскочил и полоснул по указательному пальцу. Неглубоко, но кровь выступила сразу. Закапала на деревянный прилавок, собираясь в маленькую лужицу между рыбьих голов.

Фома замер.

Мир вокруг него замедлился. Голоса покупателей отодвинулись, шум рынка превратился в далёкий гул. Остались только красные капли на мокром дереве. Фома смотрел на кровь, и рот наполнялся густой слюной. Желудок сжался от голода, которого торговец за пятьдесят пять лет жизни никогда не испытывал. В глазах потемнело, пальцы впились в край прилавка.