Егерь. Прилив. Книга 10 (СИ) - Скиба Николай

Что ещё за неутолимая жажда?

Рука сама потянулась к красной лужице на дереве. Как беспризорник тянется к свежему хлебу. Пальцы дрожали от нетерпения.

— Фома? — голос Семёна доносился откуда-то издалека. — Эй, ты чего побледнел?

Звук имени ударил, как пощёчина. Фома моргнул и отдёрнул руку. Мир вернулся. Но теперь среди запахов появился ещё один. Сладенький, зовущий запах крови Семёна.

Торговец потряс головой и выдавил неестественную улыбку.

— Ничего. Голова закружилась. Говорю же — старость.

Сосед хмыкнул и замотал палец тряпкой. Кровь на прилавке начала подсыхать, темнея по краям. Но запах оставался. Он дразнил и обещал торговцу насыщение.

Фома отвернулся и пошёл к своей лавке. Спустя пару секунд всё-таки не выдержал, остановился и обернулся. Красная лужица на прилавке Семёна поблёскивала в послеобеденном свете. Несколько мух уже кружили над ней.

Торговец отвёл взгляд и пошёл дальше. Но тут же снова обернулся, просто потому что не мог удержаться. Семён возился с рыбой, не замечая пристального взгляда соседа.

Потом Фома заставил себя отвернуться и уйти, но запах крови преследовал его до самого вечера.

Вечером Агнесса накрыла ужин — фирменный рыбный суп, свежий хлеб, кувшин вина. Привычный стол и привычная жена напротив. Фома шутил, она смеялась, и суп был таким же вкусным, как тридцать лет назад, когда она впервые сварила его для молодого торговца, который пришёл свататься с корзиной окуней вместо букета.

Фома встал из-за стола, подошёл к жене и обнял, привычно поцеловав в лоб. Агнесса прижалась к мужу и закрыла глаза.

И замерла.

Фома был слишком тёплым. Кожа горела, будто внутри разожгли печь — жар проходил аж через рубаху и проникал в ладони Агнессы.

Она отстранилась и с тревогой взглянула мужу в лицо.

— Ты здоров? — спросила Агнесса. — У тебя жар.

— Здоров, родная, — ответил Фома и улыбнулся. — Лучше некуда.

Агнесса внимательно посмотрела на мужа. Вроде всё как обычно. Но когда он повернулся к свету, она заметила кое-что и нахмурилась. Ногти на руках мужа потемнели — чуть-чуть, еле заметно, будто он копался в саже. Глаза тоже стали чуть темнее. Когда супруг смотрел на неё, ей вдруг показалось, что за этим взглядом прячется кто-то чужой.

Женщина отогнала мысль и улыбнулась. Показалось. Устала за день, вот и мерещится.

— Ложись спать, — сказала она. — Тебе рано вставать.

Фома кивнул и ушёл в спальню. Агнесса убрала со стола, вымыла тарелки и повесила полотенце на крючок у печи. Вечер прошёл как обычно.

Она погасила свечу и легла рядом с мужем. Тот лежал на спине и ровно дышал. Но даже во сне от него волнами исходило тепло, как от натопленной печи. Агнесса отодвинулась на край кровати, потому что рядом с мужем стало жарко и душно.

В темноте спальни от ветра скрипели ставни. Из кухни тянуло остывшим рыбным супом и ещё одним запахом, которого раньше в этом доме не было.

Странный какой-то запах.

Агнесса принюхалась. Он шёл от мужа! От его кожи и дыхания. Сладкий, как мёд. Но что-то тревожило женщину. Показалось, будто она чувствует запах цветов на кладбище.

Она повернула голову и посмотрела на спящего Фому. Торговец лежал с приоткрытым ртом и сложенными на животе руками. Обычный спящий человек.

Кожа на лице поблёскивала мелким потом, хотя в спальне было прохладно. А иногда — совсем редко — губы шевелились, будто Фома что-то шептал во сне.

Агнесса прислушалась, но слов разобрать не могла.

Она отвернулась к стене и натянула одеяло до подбородка. Показалось. Точно показалось. Завтра всё будет нормально.

Агнесса долго не могла уснуть. А когда сон наконец пришёл, ей снились красные глаза в темноте и голос мужа, который шептал её имя голодным, чужим голосом.

Глава 20

Зара шла по лесной дороге к Железнограду — столице Железного Королевства — и считала шаги.

Старая привычка бродячей торговки — считать шаги, чтобы не думать о том, о чём думать не хочется. Три тысячи двести до поворота, ещё пять тысяч до моста через Серую речку, оттуда два часа до городских ворот. Успеть до темноты. Обязательно успеть, потому что ночевать в лесу Зара не любила. В лесу тихо, и в тишине слышны мысли, а мысли у Зары были такие, с которыми лучше не оставаться наедине.

Тридцать пять лет она прожила на свете, а муж с детьми — или собственный дом — так и не появились в её жизни.

Родители умерли в мор, когда ей было десять.

С тех пор — скитания, дорога, постоялые дворы и чужие пороги. В котомке за спиной лежали нитки, иголки, пуговицы, катушки, напёрстки, мелкий швейный товар, с которым Зара ходила между деревнями и городами. Покупала оптом в Железнограде, продавала в деревнях. Копейка к копейке, медяк к медяку. На жизнь хватало, на что-то большее — никогда.

Зара боялась одиночества.

Боялась, как боятся застарелой болезни, к которой вроде бы привыкли, но которая ноет по ночам, когда некому пожаловаться.

На постоялых дворах Зара всегда садилась в общий зал, заговаривала с соседями, расспрашивала, слушала и кивала. Ей охотно рассказывали, потому что Зара умела слушать так, что человек напротив чувствовал себя единственным на свете. Тёплые глаза, мягкая улыбка, руки спокойно лежат на столе. Идеальная собеседница.

Утром Зара уходила дальше по дороге. Собеседники забывали её через день.

Лесная дорога к Железнограду петляла между старыми дубами. Зара шла быстро, котомка подпрыгивала на спине — до города оставалось часа два.

В кустах справа зашуршало. Зара едва ли успела повернуться.

Тёмный сгусток размером с кулак вылетел из подлеска.

Девушка даже не увидела его. Маслянистый комок ударил ей в спину между лопаток.

Зара упала лицом в дорожную пыль. Судороги длились ровно пятнадцать секунд.

Прошло несколько минут. Птицы, которые замолчали от шума, начали петь снова. Пыль осела на неподвижное тело.

Потом Зара пошевелилась.

Повернула голову влево. Вправо. Подтянула колени к груди, села и внимательно посмотрела на свои руки, будто видела их впервые.

Затем встала, покачнулась на ногах, нашла равновесие и пошла. Походка была почти правильной, но что-то в ней сбоило.

Она наклонилась и собрала рассыпавшиеся пуговицы. Сложила в котомку и закинула на плечо. Отряхнула юбку от пыли, а потом, как ни в чем ни бывало, пошла к Железнограду.

Через минуту походка выровнялась.

Зара шла по лесной дороге, считала шаги и не помнила, что упала. Голова была пустой и лёгкой. По телу разливалось странное ощущение полноты.

В Железноград она вошла уже на закате. Город встретил её вечерней суетой — телеги, лошади, стражники, торговки с лотками. Она прошла через рыночную площадь и свернула к постоялому двору «Медный котёл», где останавливалась каждый раз.

Тут было людно и шумно. Пахло жареным мясом, элем и мокрой шерстью. Зара взяла себе миску похлёбки с кружкой травяного отвара и села за длинный стол у стены.

Рядом сидела молодая женщина с ребёнком на коленях. Мальчику было года три, он капризничал и не хотел есть кашу. Женщина выглядела измотанной. Она то уговаривала сына, то отворачивалась к стене.

Зара взглянула на неё.

— Тяжёлый день? — спросила она тёплым мягким голосом.

Женщина подняла голову и посмотрела на незнакомку.

— Тяжёлый год, — ответила она и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла кривой.

Зара кивнула и пододвинула свою кружку с отваром.

— Выпей. Тебе нужнее.

Через час они сидели рядом, молодая женщина рассказывала Заре свою жизнь. Муж бросил полгода назад, ушёл с обозом на юг и не вернулся. Денег нет, работы нет. Мальчик болеет, лекарь дорогой. Шла в Железноград искать место служанкой, но кому нужна служанка с ребёнком на руках. Голос женщины дрожал, слёзы катились по щекам, и она вытирала их рукавом, извиняясь за слабость.

Зара слушала, кивала и гладила женщину по руке. Говорила правильные тихие слова, которые казались ей правильными. Мальчик уснул на коленях матери — Зара осторожно поправила ему одеяльце.